Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Эхо великой литературы

О литературе и поэзии с литератором и звукоархивистом Павлом Крючковым беседовал Алексей Пищулин.

Есть точка зрения, что пи­сатель всё, что хотел сказать, написал. Но есть и другая точка зрения, литературо­ведческая: чтобы понять, что имен­но писатель сказал, нужно знать об­стоятельства его жизни. И вот мы получаем биографические справоч­ники, которые, если речь идёт о ве­ликих писателях, до минуты рас­скажут нам о жизненном пути и творчестве писателя. А что даёт в дополнение к этому сохранение го­лоса великих участников литератур­ного процесса?

Павел Крючков: Иной раз сохранив­шийся голос писателя — если мы говорим об аудиозаписи авторско­го чтения, сделанной во время ли­тературного вечера, в домашней обстановке или в студийном форма­те — может оказаться таким же чер­новиком, каким обычно оказывает­ся рукопись. Когда при советской власти на государственные деньги записывали литературные вечера, например, для фонотеки Бюро про­паганды Союза писателей, — никто не знал, что с этими записями ста­нет впоследствии, будут ли они из­даваться. Задача номер один была записать, зафиксировать «для исто­рии».

Представим себе самое начало 1950‑х, ещё жив Сталин. Поэты вы­ступают на «сборном» вечере где‑то в большом зале. Выступления за­писываются на магнитофон. И вот, слушая сохранившийся фрагмент этого вечера, мы можем заметить, что поэт Семён Гудзенко (1922 – 1953) читает свои стихи в их неподцензур­ном варианте — совсем не такими, какими они напечатаны во всех его сборниках и антологиях нового вре­мени.

.Без редакционной правки?

Павел Крючков: Совершенно вер­но. Это чтение Гудзенко не было из­дано на пластинке при его жизни, опубликовано после кончины. Сре­ди прочитанного было и знаменитое стихотворение «Перед атакой». Мы с вами помним, как его читал Высоц­кий в спектакле «Павшие и живые», помним и публикации. Оно заканчи­валось так:

Бой был короткий.

А потом

Глушили водку ледяную,

И выковыривал ножом

Из‑под ногтей

Я кровь чужую...

Спрашивается, откуда взялась после атаки «ледяная водка»? Если водка и была, то её всю выпили пе­ред атакой. Но, допустим, бойцы ос­вободили в тот день какую‑то де­ревню. И могу вообразить, что уцелевшие деревенские старики вы­несли им самогону, выгнанного из какого‑нибудь буряка. И вот, мы слы­шим в аудиозаписи того вечера, как Семён Гудзенко читает:

...Бой был короткий.

А потом

Глушили самогонку злую,

И выковыривал ножом

Из‑под ногтей

Я кровь чужую.

Мелочь? Вроде бы да. Но на самом деле это меняет всю «оптику сюже­та». Ясно, что при публикации поэт делал замену, так как самогоноваре­ние не приветствовалось.

Расскажу ещё один примечатель­ный эпизод, который люблю. Он свя­зан с аудионаследием поэта Николая Рубцова (1936 – 1971), которого запи­сывал на бытовой магнитофон кри­тик Вадим Кожинов (1930 – 2001). В прижизненных книгах и журналь­ных публикациях стихи Рубцова не­щадно корёжила советская цензура: поэта заставляли менять эпитеты, сокращали целые строфы и прочее. Сохранилась звукозапись авторско­го чтения знаменитого стихотворе­ния, посвящённого прозаику Васи­лию Белову (1932 – 2012), — «Тихая моя родина».

«...Старый забор перед шко­лою...» — читает внутри стиха Нико­лай Михайлович.

Но во всех публикациях вы увиди­те, что забор — «новый». Очевидно, так начальство (и сначала вологод­ские издатели, конечно) лакировало действительность.

.А что ещё сохраняет запись, кроме нюансов неподцензурного текста?

Павел Крючков: В 1947 году отме­чался юбилей так называемого Шек­спировского кабинета. Вёл вечер знаменитый шекспировед Миха­ил Морозов (1897 – 1952). За столом, в президиуме находился Соломон Ми­хоэлс (1890 – 1948), который очень ско­ро погибнет... Среди выступающих были Пастернак и Маршак. В аудио­записи, хранящейся в архивах Госу­дарственного литературного музея, отчётливо слышно, как, открывая

вторую часть торжественного вечера, Морозов объявляет, что — цитирую — «...сейчас отрывки из своего нового перевода — исторической хроники Шекспира «Генрих IѴ» — прочтёт Бо­рис Леонидович Пастернак». Пастер­нак выходит на сцену и перед тем, как начать читать, произносит не­сколько слов. Это буквально секунды, но они дают многое для того, чтобы ярче почувствовать атмосферу вре­мени. Пастернак говорит: «...Этот перевод не такой новый. Я два года назад его сделал, и на этом закон­чил свою переводческую работу над Шекспиром, потому что я думал... что я разделю шекспировскую судь­бу своих работ, но вышло наоборот: Шекспир мой разделяет мою судьбу. И это невыгодно... для этой — вооб­ще — задачи...»

То есть новые шекспировские пе­реводы публиковать тогда не спе­шили.

На дворе, напомню, 1947 год. А в зале стоит дружный хохот, пред­ставьте себе.

Когда готовился большой винило­вый диск Пастернака — сразу после горбачёвской «перестройки», когда имя Солженицына было ещё запре­щено и нам рассказывали о «соци­ализме с человеческим лицом», эта ремарка ещё могла показаться рис­кованной.

Готовя диск к изданию, звукоархи­вист Лев Шилов (который и разыскал эту запись), решил горьковатую шут­ку Пастернака временно снять, её публикация могла задержать выход пластинки. А потом, видимо, было уже не до того. Но послушайте, какая здесь краска времени, и какой яркий штрих к образу самого Пастернака!

И — да, по Москве ещё снуют во­ронки, а там, в зале — хохот.

. Потому что все всё понимают. Рус­ский феномен.

Павел Крючков: И Пастернак смеёт­ся вместе со всеми. Я этот фрагмент иногда демонстрирую на своих публичных выступлениях, посвящён­ных литературной звукоархивистике.

То, о чём я сейчас рассказывал, от­носится скорее к истории литерату­ры и, отчасти, к филологии. Но есть и другие сюжеты: недавно в Ниж­нем Новгороде вышел большой том, посвящённый поэту Семёну Гудзен­ко. Дочь поэта Екатерина Симонова (у неё фамилия приёмного отца) и составивший вместе с нею эту книгу писатель Дмитрий Шеваров пригла­сили меня к участию. Я написал ста­тью об аудионаследии Гудзенко и яв­лении его совершенно невероятного живого голоса: один раз услышишь — и на всю жизнь. Написав статью, я стал готовить приложение к сборни­ку: компакт‑диск с аудиозаписями. В частности, мы хотели включить в этот CD переиздание звуковых авто­графов со старого винила, на кото­ром поэты, друзья Гудзенко, читают его стихи. Но вмешались авторские права. Заметьте, не только на тек­сты — на фонограмму! Предстояли большие хлопоты, выход книги мог затянуться. И тогда мы попросили сына Симонова — Алексея Кирилло­вича — прочитать избранные стихи Семёна. И Алексей Симонов — пер­вый раз в жизни читал для записи большую подборку Гудзенко (до того я часто слышал, как он декламирует своего любимого Бориса Слуцкого и, конечно, стихи своего отца). Это бы­ло удивительно, очень необычно.

. А можно ли сказать, что звукозапись передаёт энергетику поэта так, как не передаёт её запись бук­вами?

Павел Крючков: Да. И об этом даже написано нема­ло стихов, начиная с див­ной баллады Дмитрия Кедрина «Пластинка» и кончая этюдом Льва Озерова «Над пластинкою друга». И все настоящие поэты — я ча­сто спрашивал их о том — говорили мне, что без авторского чтения бытова­ние (и понимание) совре­менной поэзии невозмож­но. В самой первой книжке Александра Кушнера было удивительное стихотворе­ние — «Магнитофон». Оно кончалось такими словами:

...Техника спасает наши души

И берёт к себе на небеса.

Ты ругаешь технику, —

Послушай,

Как звучат на ленте голоса.

Возможно, это несколько наивные строки, но какой удивительный, я бы сказал, какой трогательный смысл в них содержится... А другие сти­хи, написанные долгие годы спустя, Кушнер начал словами: «Голос — это работа души, это воздух, озвученный нами...»

. «И будет звенеть гитара, и будет крутиться плёнка, и в дальний путь к Абакану отправятся облака...» — строчка из песни Галича.

Павел Крючков: Русская поэзия вне звука не существует. Вот смотри­те: из всех поэтов Серебряного века аудионаследие Анны Ахматовой справедливо считается самым пол­ным, самым богатым. И к нам посто­янно приходят её неизвестные, уди­вительные записи. В новом веке из небытия (усилиями подвижника‑ар­хивиста Юрия Метёлкина) у нас по­явилась аудиозапись 1946 года, сде­ланная на московском радио за два месяца до печально известного по­становления ЦК (об исключении из Союза писателей. — Прим. ред.).

И так, теперь, помимо голоса 30‑летней Ахматовой, записанной в 1920 году на фонограф, помимо множества записей совсем пожилой поэтессы, разменявшей седьмой де­сяток лет, — мы слышим послевоен­ную Анну Ахматову.

Между прочим, когда звукоархи­висты Лев Шилов и Николай Нейч за­мерили секундомером чтение Анной Ахматовой одних и тех же стихов, сделанное с разницей в 40 лет, — хро­нометраж совпал секунда в секунду!

Интонация осталась прежней, хо­тя с возрастом в человеке многое из­менилось.

И ещё мне очень памятны слова поэта Юрия Кублановского. Юрий Михайлович говорил, что в автор­ском чтении содержится важнейшая часть того музыкального кода, кото­рый участвовал в написании текста. Я в это верю.

.Самая старая литературная за­пись, сделанная в России — это «Я устал, много работал, не совсем здоров», — запись на фонограф голо­са Л. Н. Толстого?

Павел Крючков: Отчасти да, это на­чало прошлого века. Хотя сохрани­лась запись, сделанная в конце века позапрошлого — замечательным фи­лофонистом Юлием Ивановичем Блоком.

Толстой прочитал ему из расска­за «Кающейся грешник». Это был 1895 год.

И, конечно, у нас есть поте­ри. Говорят, был записан на фоно­граф поэт Яков Петрович Полон­ский (1819 – 1898), который дружил с родным братом Пушкина и хорошо представлял себе авторскую манеру чтения Александра Сергеевича... До сих пор непонятно, была ли запись голоса Марины Цветаевой. Пропали бесценные звуковые автографы Пас­тернака.

Далеко не всё уцелело и на фо­новаликах, записанных в 1920 годы в петроградском Институте живого слова Сергеем Бернштейном. И са­ми валики сохранились далеко не все. Но многое важное и уцелело, кропотливо отреставрировано, вы­пущено на современных носителях и, что называется, «звучало в эфи­ре»: Блок, Белый, Волошин, Гумилёв, Мандельштам, Клюев, Есенин... И Борис Пильняк и Бенедикт Лившиц.

Ждут своего часа публикации го­лоса Ходасевича, ждут перезаписи звуковые автографы (точнее, «фоно­автографы») Георгия Иванова и Фё­дора Сологуба.

Только надо понимать, что, когда мы слушаем эти фонографические записи, сделанные на фонографе То­маса Эдисона, мы всё‑таки слышим не сам голос, но — эхо голоса. Даже, как я иногда говорю: эхо эха голоса.

Одно из больших огорчений мо­ей «звукоархивной» жизни — это ко­гда я принёс поэту Липкину голос Мандельштама и, предвкушая, па­раллельно включил свой диктофон. Но Семён Израилевич не узнал ин­тонацию поэта и человека, которого слышал много раз, которого любил и помнил.

При этом речь шла о самом, ка­залось бы, хорошо сохранившемся звуковом автографе той эпохи. Я неуклюже сказал ему: «Но ведь распев­но же?» «...Да, напевно. Но он не так читал, я не узнаю´». И ничего тут не сделаешь. То есть надо понимать, че­рез какие фильтры приходит к нам звук, «снятый» с восковых бороздок ветхого фоновалика.

.И знать техническую сторону.

Павел Крючков: Когда Лев Шилов привёз в Переделкино к Корнею Чуковскому два или три варианта героической перезаписи и рестав­рации авторского чтения Алексан­дра Блока (записанного на фоно­граф летом 1920‑го) и воспроизвёл их последовательно — Чуковский на одной из них остановился. Он ска­зал: «Вот здесь — голос похож. И тембр, тембр — похож». Это свиде­тельство было зафиксировано маг­нитофоном, и впоследствии Лев Алексеевич включил его в звучащий альманах, посвящённый Блоку. Так рядом с еле слышным голосом вели­кого поэта поздняя реплика Чуков­ского прозвучала «весомо и зримо». Но это — уже «драматургия пода­чи», тоже мне очень понятная. Как в театре.

...Я занимаюсь литературной зву­коархивистикой, которая как бы со­стоит из двух отдельных, огромных планет — из авторского чтения и ак­тёрского. Между ними практически нет сообщения. Потому что актёр­ское чтение — это всегда интерпре­тация. Даже у великих людей, вро­де Дмитрия Журавлёва или Сергея Юрского.

Авторское же чтение — это всё‑та­ки помимо прочего воспроизведе­ние того самого музыкального кода, о котором говорил Юрий Кубланов­ский. В актёрском от него ничего не остаётся, актёр не может (считается,  что и не должен) вычесть себя из ри­сунка стиха.

Когда кто‑то мне рассказывает, что ему не нравится, как Бродский читал свои стихи, я не вполне по­нимаю, о чём идёт речь. Бродский читает самого себя. По‑моему, тут вообще нет никакой темы для обсу­ждения. Мне‑то его чтение нравится и кажется адекватным. Он, кстати, менял манеру: по молодости вво­дил себя при декламации чуть ли в транс, всё это шло на повышен­ных тонах, чуть ли в крике. В позд­ние свои годы стал читать поспокой­нее. И то, и другое многое говорит о его душе, личности и поэзии. Но потом приходит Михаил Козаков, и ты имеешь дело совсем с другим: с интерпретацией. Более или менее деликатной. Впрочем, это больная тема.

Одно из самых удивительных яв­лений — это когда один большой по­эт читает другого большого поэта. Когда я слышу, как Кублановский чи­тает Бродского или как Бродский чи­тает Цветаеву... Что же тут получает­ся? Читающий почти бессознательно подключает тебя к той энергетике, которую дал ему — своими стиха­ми — другой поэт. Но на всё это он накладывает и свой личный «энер­гийный» ряд.

Вернусь к Ахматовой. У нас есть десятки часов её чтения, есть над чем поработать и филологу, и исто­рику литературы, и архивисту. Рас­шифровка тех или иных звуковых ав­тографов должна учитываться (и уже, усилиями того же Шилова, учитыва­ется) при подготовке академических книгоизданий... Мы можем сравни­вать варианты, следить за метамор­фозами сочинительской жизни по­эта, можем восстановить исходный текст, пострадавший при публика­ции от цензуры. Но лично для меня главное — другое.

Ведь звукозапись — это же малень­кий вариант бессмертия. Человек умер, его нет. А голос его — живой. И это меня всегда приводит в состоя­ние полного изумления.

.А существуют ли аудиозаписи, сделанные непроизвольно или тай­ком, как особый жанр?

Павел Крючков: Конечно. Я и сам, грешник, причастен к таким вещам, иногда рука просто не поднималась нажать кнопку «стоп». Некоторые та­кие записи я сохраняю, но публико­вать не стану. Ну, может, через ка­кие‑то очень долгие годы.

Есть, однако, вещи непозволи­тельные. Я бы об этом никогда не говорил вслух, но, пожалуй, сейчас расскажу. Елена Чуковская, которую я достаточно близко знал, однажды отдала мне старую аудиокассету с такими словами: «Павел, возьмите и спрячьте, здесь ценная запись голо­са Бродского». Запись была сделана в Вене, в квартире у супружеской па­ры австрийцев (к сегодняшнему дню оба уже умерли), любивших русскую культуру, хорошо известных в куль­турных кругах. Бродский побывал у них дома, кажется, чуть ли не че­рез неделю после приезда на Запад. И вот, во время ужина хозяева по­просили поэта почитать стихи и по­желали записать это чтение на маг­нитофон. Он не возражал. Плёнка крутилась часа полтора. До чтения стихов дело дошло не сразу, его рас­спрашивали о литературной жиз­ни, о всяком разном. Это был такой совершенно домашний, кухонный разговор. Бродскому тогда было 32 года, на дворе стоял 1972‑й. В беседе упоминались имена поэтов, которые были тогда живы, а неко­торые и сейчас, слава Богу, здравст­вуют и к тому же являются, можно сказать, классиками современной поэзии.

Бродский говорил о некоторых из них — весьма неприятные вещи, ду­маю, очень несправедливые и неточные.

Елена Цезаревна Чуковская ска­зала, когда передавала мне плёнку: «Я вас прошу сохранить это на бу­дущее. Мне некому её передать. Я даю её вам ещё и потому, что это ва­ше дело — звукозаписи». Я говорю: «А если там будет что‑то такое, что вполне возможно обнародовать, ка­кой‑нибудь интересный штрих, не затрагивающих ничьих судеб и ре­путаций? Можно использовать?» Она говорит: «Вы всё поймете сами, что можно, а что нельзя». И там, дейст­вительно, был один пассаж, который я пару раз использовал в своих ве­черах. Бродского спрашивают: «Как же вас теперь называть — русский поэт или советский?» И он говорит: «...у меня вообще довольно сильное предубеждение против каких бы то ни было определений, кроме „рус­ский.“ Поскольку я пишу на русском языке. Но я думаю, что можно ска­зать „советский,“ да. Вполне. Вполне. В конце концов, это, при всех там его заслугах и преступлениях, все‑таки режим реально существующий. И я при нем просуществовал 32 года. И он меня не уничтожил...»

Вот этот фрагмент я и демонстри­ровал публике. Например, на «звуко­архивном» вечере в журнале «Новый мир» (вечер назывался «русские но­белиаты»).

И что бы вы думали? Проходит ка­кое‑то время, и на одном популяр­ном сайте появляется расшифровка этого разговора и файл фонограм­мы! Я считаю, что это нарушение нравственной конвенции. Всё‑та­ки некоторые «фигуранты» живы, а у других есть дети. И я бы не ре­шился полностью печатать это сего­дня. Или, на крайний случай, поста­вил бы звёздочки вместо некоторых имён. Ходить по живым людям не стоит.

. Незабвенный Александр Михай­лович Панченко когда‑то мне ска­зал: «Россия — такая интересная страна, что у кого бы ты ни спросил, начиная с дворника и заканчивая министром, кем бы он хотел быть, — если он честен, он скажет: писате­лем!» Это было сказано 35 лет назад. Изменилось ли это, перестала ли, на ваш взгляд, Россия быть литерату­роцентричной?

Павел Крючков: Перестала. Этому, как мне кажется, сильно способст­вовало — в отрицательном смысле — развитие цивилизационных процес­сов. Они «помогают» вымыванию старой доброй культуры из нашего общества.

. Интернет?

Павел Крючков: Вообще почти все мультимедийные ресурсы, связан­ные с коммуникациями. Развитие цивилизации, увы, упростило чело­века, минимизировало, свело его к схеме. Конечно, это случилось не со всеми «пользователями», но, думаю, с большинством.

Знаете, сейчас, например, уже со­зданы компьютерные программы, имитирующие человеческую речь. Программа берёт образец твоего го­лоса, обрабатывает его и выдает ори­гинальный текст, именно этим го­лосом произнесенный. И вот я сижу и слушаю, как Владимир Высоцкий хвалит актёра Сергея Безрукова. Нам это подают как пример «высоких технологий», предлагают изумиться и даже «поверить». Но я «не верю».

И даже не потому, что сам текст — не существовавший в природе. Я именно слышу что‑то не то. Это всё — как «минус душа». Это какие‑то очень тонкие вещи.

Но писатели, слава Богу, никуда не исчезли, и многие из них отно­сятся к своей профессии с не мень­шим благоговением, чем их предки. Раньше высокая словесность всё‑та­ки была уделом избранных — люди стремились к ней во многом для то­го, чтобы прикоснуться к сакрально­му. Понадеемся, что культура сама отсеет плевелы от зёрен.

Что же до живых голосов поэтов и прозаиков, то, судя по моим встре­чам с любителями литературы на са­мых разных площадках, людям всё ещё интересно слышать и слушать своих писателей. И переживают они очень искренне, я даже видел слёзы. И сам я никак к этому не привыкну: живой голос человека — это по‑преж­нему непостижимо. o

Павел Михайлович Крючков— ведущий научный сотрудник Государственного музея истории российской литературы имени В. Даля, заместитель главногоредактора журнала «Новый мир»ю Литератор, звукоархи­вист, просветитель.



Отправить сообщение в редакцию