Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Сáмое самó

Приближается немыслимая дата: 26 октября Азе Алибековне Тахо-Годи исполнится 100 лет! Но дело не только в возрасте — дело в колоссальном объёме сделанного, в поистине огромных заслугах перед наукой, образованием, перед классической филологией. Наш журнал почтительно и восхищённо ожидает векового юбилея Азы Алибековны, инициатора создания московской Библиотеки-музея «Дом А. Ф. Лосева», чтобы поздравить её и всех нас с днём её рождения.

Публикуем фрагменты беседы режиссёра Алексея Пищулина и исследователя античной культуры Азы Тахо‑Годи, ученицы и наследницы Алексея Фёдоровича Лосева (1893 – 1988), о детстве, о студенчестве, о знакомстве с А. Ф. Лосевым.

Я же родилась в Дагеста­не, в Махачкале. Это был дом на улице Инженер­ной, потом её переиме­новали в Комсомольскую. Там был особняк, в котором мы обитали. Это был такой правительственный особ­няк. Поскольку отец был тогда наркомом просвещения в Дагестане. По сему случаю полагался дом. Около дома — будка. В будке — часовой. <...> В этом доме, за домом — сад хо­роший, беседка, виноградом увитая, собаки под верандой обычно всегда. Веранда застеклённая выходила во двор. Так что был очень уютный, хо­роший, такой раскинувшийся хоро­шо дом. Тут могли принимать гостей откуда‑нибудь, даже не просто го­стей, а вот с гор приезжали ищущие правды, справедливости... или те, кто хотел получить образование, — какие‑нибудь дети, потерявшие ро­дителей. Они знали, что к Алибе­ку Алибековичу можно приехать и прийти. И они приходили, приезжа­ли. Их пускали. <...>

[Отец] был единственный сын. Это же редкое, вообще‑то, дело на Кавказе, чтобы был единственный сын. Была ещё дочь по имени Аза. Вот меня так и назвали. Но она умер­ла девочкой, так что отец остался один. Надо было как‑то выбираться. Это же горы, селение Урахи (Дагестан. — Прим. ред.). И вот, мать отца моего вместе с ним отправилась че­рез горы пешком — во Владикавказ. Решено было мальчика поместить в семейную обстановку — и помести­ли к Тугановым. Это наша родня — православные Тугановы (часть Туга­новых были мусульмане). <...>

Фамилию мою все знали. Моего отца в Москве очень хорошо все зна­ли — он занимал довольно высокое место. Фамилию я никогда бы не из­менила себе. Это было б бесчестно.

Отца уже в 1929 году вызвали в Мо­скву из Дагестана. Там уже начались свои дела — потому что отец, конечно, был против насильственных колхо­зов. В Дагестане — да колхоз насиль­ственно! Вот и поэтому. У него были связи, конечно. Он был член ЦИКа, и его вызвали в Москву. А потом в 1930 году мы приехали. <...> Он был директор Музея народоведения. На него же донос был. Человек, которого отец мой отчислил. Этот донос я сама видела и читала. Мне же на Лубянке показывали всё это. Я даже и не про­сила ничего. Они, как меня увидели, сказали: «Мы сейчас дело вашего отца принесём». А там тоненькое‑тонень­кое, там ничего нет, вообще. Совсем, можно сказать, ничего. Ну вот. И там донос, «дорогому товарищу Ежову...»: «Николай Иванович, дорогой, вот со­общает такой‑то, такой‑то...» И адрес свой пишет: Сретенка. <...>

У отца всегда под подушкой лежал револьвер. Наградной был, разреша­лось его носить. Он же был когда‑то красный партизан ещё вдобавок. Так что всё вместе. Вот видите как. Аре­стовывали их, а никто из них в се­бя не стрелял. Считали, что это всё ошибка. Что дорогой Иосиф Висса­рионович, который был знаком хо­рошо по обороне Царицына и по об­щим давним делам, что он, конечно, разберётся, и всё будет хорошо. По­этому 22 июня у нас это очень пе­чальный день. 22 июня отца аре­стовали, 22 июня война началась. А 9 октября его уже расстреляли.

<...> Об отце сказали в 1945 году, только сказали, что он якобы в 1944 году от воспаления лёгких умер в лагере. А это всем писали «воспале­ние лёгких». Это обычная была история. В лагерях все умирали от воспале­ния лёгких. И даже указа­ли, что 23 февраля — в день Красной армии. А по­том‑то выяснилось — уже когда шла реабилитация, - что всё это выдумки были сплошные. Говорили ведь вначале, что «10 лет без права переписки», а оказывалось, что эти «10 лет без права переписки» означают расстрел. Но мы‑то все ду­раки были. «10 лет без права переписки» — да слава Богу, хоть жив. Пусть 10 лет, но вернётся.

<...> Маму‑то забирали под Новый год, в 1938 году, буквально. Вот, она сделала ёлку для своей младшей до­чери, Мины Алибековны, ей было шесть лет. Девочку должны были за­брать тоже — на следующий день. Тут её уже спасали Тугановы, мами­ны двоюродные сёстры, которые все жили в Москве, — её так из рук в ру­ки передавали для того, чтобы она нигде не оставалась долго. А мама в это время сидела в лагере в Темниках (Темлаг, Мордовия. — Прим. ред.). Это же знаменитые места, где батюшка преподобный Серафим был. Это же Саровские места. Вот что это такое. И там лагерь. И маму оттуда ровно под Новый год выпустили. Но выпустили почему? Она была кожа да кости — и её списали, так сказать, сактировали.

<...> Мама поехала тогда на Алтай через всю стра­ну. А там был как раз наш институт. Мы там сиде­ли с девчонками. Нас бы­ло шесть душ в комнате. Темно. Вечер. И коптилки же были. Коптилки горели. При этих коптилках мы глаза портили себе беско­нечно. Сидели, что‑то чи­тали, смотрели. И вдруг открывается дверь — ка­кая‑то девочка прибегает и говорит: «К Тахо‑Годи мать приехала». Тут я по­бежала вниз. Там ворота открыты. Сугробы со всех сторон. И смотрю: стоит фигурка какая‑то, вся пе­ревязанная серым плат­ком. Небольшая фигурка, и какой‑то узел около неё. Ну, мы бросились сразу об­ниматься, потому что я по­няла, что это моя мама. И так она у нас стала там жить. А пе­ред этим ещё, когда она приехала, была потрясающая история: я во­дила её в баню, и там были роди­тели с маленькими детьми, и дети стали плакать от страха, глядя на мою мать. После этого я всегда гово­рю всем, что никакой Освенцим не страшен...

<...> И вот, в самый тяжёлый трудный момент, когда казалось, что всё уте­ряно, вдруг случилось чудо. Это тоже судьба изрекла своё слово. Оказалось, что открылась кафедра класси­ческой филологии в Мос­ковском государственном [педагогическом] инсти­туте имени Ленина. Дей­ствительно всё это было необыкновенно, и к тому же оказалось, что мне раз­решено сдавать экзамены. Мне пришлось сдавать эк­замены человеку в чёрной шапочке (А. Ф. Лосеву. — Прим. ред.).

<...> Я позвонила. А Алексей Фё­дорович [Лосев] сказал: «Что‑то вы, сударыня, загуляли, так поздно при­ехали». Ну, вот я и приехала и при­шла сюда, на Арбат. Было мне тогда 22 года. И меня встретила Валенти­на Михайловна [Лосева], сероглазая дама. Она была высокая, красивая. Но уже с сединой. Я всегда гово­рю, что она никого, кроме Бога, не боялась. Она столько всего пережи­ла. И настолько это всё ничтожно было перед теми истинами, к кото­рым она прикоснулась. Представляе­те, человек, который смотрит в небо, изучает это небо. Она же ночные на­блюдения в обсерватории вела! <...> И тогда она мне сказала: «Вот ви­дишь: ты родилась в 1922 году, мы по­венчались в 1922 году — ты наше ду­ховное дитя». Это от неё пошло.

<...> Так мы друг на друга посмотрели, и она меня провела в кабинет Алексея Фёдоровича. Алексей Фёдо­рович сидел в своём кресле, плед был, потому что уже было прохлад­но, а ведь никаких отоплений не бы­ло, ничего, надо было топить печь. Он сидел в этом своём шотландском пледе (плед самый настоящий, хоро­ший, до сих пор сохранился) и в ша­почке в своей. Немножко постукивал ногой, как обычно бывало, [издавал] ритмические удары. Сидел дома и постукивал ногой. Ну, а меня поса­дили напротив. Вот так мы и сидели с Алексеем Фёдоровичем...

Интервью вошло в документальный фильм «Аза Тахо‑Годи. Смысл и судьба». Произв. «Нарт Арт студия», Владикавказ. Продюсер Темина Туаева, автор и режис­сёр Алексей Пищулин (2008).



Отправить сообщение в редакцию