Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Русский рубеж

В июле в Изборске, в Доме купца Белянина, открылась выставка «Русский рубеж», приуроченная к 1160‑летнему юбилею со дня первого упоминания Изборска в летописи и посвящённая судьбам тех, кто оказался в Изборске в начале XX века, в дни Гражданской войны и революции.

В центре выставки оказа­лась переписка писателя Ивана Шмелёва и филосо­фа Ивана Ильина, а также очерк Ивана Шмелёва «Рубеж», кото­рому выставка и обязана своим на­званием. Упомянутые герои быва­ли в Изборске и вспоминали о нём с теплом. Кроме текстов писем, ко­торые мы публикуем ниже, на вы­ставке представлены предметы из фондов Государственного музея‑за­поведника «Изборск» — женский го­родской костюм начала XX века, фо­тографии Изборска того же времени, документы из архива церкви Георгия Победоносца деревни Сенно, а также из архива свящ. Иоанна Панова, на­стоятеля церкви Рождества Богоро­дицы в Изборске, в том числе описи церковного имущества, книга прото­колов общих приходских собраний, нотные записи.

Публикуемые ниже тексты пи­сем Ивана Шмелёва и Ивана Ильина представлены в экспозиции Государ­ственного музея-заповедника «Из­борск» и ранее публиковались.

И. С. Шмелёв — И. А. Ильину

22 января 1927 года

Дорогой Иван Александрович,

большим, истинно светлым чувством отозвалось в моей душе письмо Ваше. Всегда хорошо на душе, когда полу­чаешь отклик, подтверждение, что не впустую твоя работа, что словом пробуждается доброе... Но когда слы­шишь привет и похвалу от человека, которого почитаешь, которому глу­боко веришь, которым восхищаешь­ся и гордишься... — у меня нет слов сказать всё, что я вижу и чувствую в Вас! — тогда крепнет и утишается ду­ша. <...> Я не мыслитель, не политик. Я — русский человек и русский писа­тель. И я стараюсь прислушиваться к правде русской, т. е. к необманы­вающему, к совестному голосу духа народного, которым творится жизнь. Я принял от народа, сколько мог, — и что понял — стараюсь воссоздать чувствами. И в этом деле столько со­звучного нахожу в творчестве‑деле Вашем! И Ваше письмо поэтому для меня великая радость! <...>

Ваш душой Ив [ан] Шмелёв

И. А. Ильин — И. С. Шмелёву

23 февраля 1927 года

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Не мог отозваться сразу — зава­лила спешная работа, а потом при­шлось уехать из Берлина с лекциями на 10 дней (не Христа славить, а сата­ну обличать).

Спасибо Вам за чудесное письмо с помазанием и ободрением. Когда‑то наши свечи горели рядом перед пре­столом Божиим, и Господь не отверг­нул их горения. Да призрит Он на нас и впредь, на нас и на наше духов­ное братство! <...>

Ваш И. Ильин

И. С. Шмелёв — И. А. Ильину

30 ноября 1930 года

<...> Тоска гнетёт, тоска по родному — и боль. Не милы мне никакие «фар­форы» заграницы. В Севре (окрестно­сти Парижа. — Прим. ред.) вот живу, на глине. Грязно, холодно, неуютно. У печурки сижу — дремлю. И дрем­лет в душе. Ах, не будите меня, га­зеты, Европы, мир сверкающий! Ах, шёл бы я от всенощной, по снежку... скрып‑скрып... Ах, милый фонарь, деревянный, масляный... О, ты ми­лей мне всех, всех огней, всех Пари­жей и Берлинов, всех цветных и кру­тящихся огней Эйфеля!

Ив [ан] Шмелёв

И. A. Ильин — И. С. Шмелёву

7 августа 1934 года

Милый и дорогой друг!

В начале июля я был уволен вме­сте со всеми другими соотечествен­никами с того места, которое зани­мал 12 лет, — уволен за русскость. <...> Чувствую себя так: снова лёг мне на главу перст ангела, ведающего всё и ведущего, — и снова трепеща — спрашиваю: «Куда ведёшь? и ведёшь ли? не оставил ли меня? и если оста­вил, то за что? и стоит ли жить даль­ше?» И ещё: страшное сознание сво­его одиночества, своей ненужности, своей чёрной ненужности для чудес­ной нашей родины — легло на меня камнем.

И. С. Шмелёв — И. А. Ильину

14 августа 1934 года

Милый друг, Иван Александрович,

С Вашим письмом пал на душу ка­мень, но не придавил, нет, а толь­ко смутил мысли, на часы я расте­рялся в горечи... — и потом как‑то грустно‑покойно стало. <...> Для чего это, как мож [ет] быть у Вас такое... — сознание своей ненужности?! Когда уже в сам [ом] факте, о чём писали, — опровержение: именно — нужность и важность Ваша?! Да что же, что доброе и нужное ныне не опрокину­ты?! Когда всякий смысл опрокинут во всей вселенной?

И. С. Шмелёв — И. А. Ильину

З апреля 1929 года

<...> Вы — великий художник. В Вас — сам Св [ятой] Дух глаголет. Нет, до че­го же русский гений широк и щедр! Вы всё ещё не найдёте «моря» для такого «корабля», как Вы, — плава­ния! Но оно придёт. Вам — Океан ну­жен. Я жду Вашей большой работы об искусствах. Вы — должны, ибо Вы воистину Учитель. Вы насытите. Вы поведёте, хотя уже ведёте. Но... всё больше убеждаюсь, — простите! — что свой рычаг Вы подводите под меньшие «камни», — и это горе, го­ре! Вам надо в центре действовать. Вы могли бы вести и будить массы и завоевывать их для святого дела, рус­ского Дела. Вы должны бы быть руко­водителем воли и сил эмиграции на виду, еже день, — и итоги были бы Вас, Ваших сил, достойными.

Ив [ан] Шмелёв

И. А. Ильин — И. С. Шмелёву

1 декабря 1927 года

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Незабываемо для меня впечатле­ние от нашего свидания! Я по‑но­вому увидел строгую, скорбную и вдохновенную силу Вашу. Я не знал издали, что в Вас столько грозы и муки: в писании они тонут в неж­ной и сияющей глубине; в беседе — лучи светят сквозь бурю. Храни Вас Господь! Пишите и жгите; но не пе­регорайте сами! Нам трудно. Нава­лились здешние дела; томительно и трудно ищется квартира; утомляет пансионский бивуак; неважно чувст­вует себя Наталия Николаевна. <...> Бесконечно тяжело на душе и труд­но в жизни! Одновременно Вы полу­чите вторую книжку Колокола. Жур­нал идёт: медленно, но неуклонно растёт тираж, который для первой книжки подойдёт к полутора тыся­чам («Рус [ская] мысль» с января по июль сделала 500 экз.; а за нами все­го два месяца).

Распространительный аппа­рат растёт. Инициатива идёт уже не только от нас, но и от перифе­рии к нам. Чрезвычайно важно, что­бы вторая книжка «имела хорошую печать»!

Если у Вас не прошла идея напи­сать о Колоколе — сделайте это в Воз­рождении! Вы знаете весь мой замы­сел; мало того, Вы глубоко чуете мою душу и мою любовь к России. Мы с Вами — братья! Кому, как не брату, написать несколько горячих строк. А тут ещё вторая книжка — не содер­жит Вашего имени. Третья же ждёт Вас и зовёт опять! Третья выйдет к 20 января. Дайте в неё! Хотя бы ко­ротко.

О чём захочется... Публицистиче­ское, сатиру, сказку, песнь... Что хо­тите!! Но только к концу декабря!

Дорогой друг! Напишите мне, здо­ровы ли Вы и что пишете? Появил­ся ли Ваш великолепный Железный Дед?! Письма Ваши мне всегда уте­шение. Мой душевный привет Вам обоим.

Ваш, как всегда, И. Ильин.

И. С. Шмелёв — И. А. Ильину

13 декабря 1927 года

Дорогой, незабвенный Иван Алек­сандрович, «не судите — да не суди­мы будете!». Написал «Журавли», на 1200 строк! Вопрос о... терроре. Но это — рассказ, скоро прочтёте в «Воз­рождении», в двух номерах. Доставил он мне хлопот! И — доставит. С газе­той из‑за гонорара: закричали — разо­рите! Ну, уладилось, после «объясне­ния» с самим. С горечью вспоминали о Вашем уходе. Социалисты будут ме­ня рвать, ибо я прошёлся о «бом‑боч­ках», о Доре Бриллиант, Михайлов­ском... Истёк я соками, когда писал «Железного Деда», если не читали, пошлю, скажите, он появился ещё 20 ноября. Уфф... никогда не писал рецензий! И отмахивался, и вчера ещё H. Н. Чебышеву сказал — пиши­те сами, не в силах! А сегодня усты­дился... — русское же дело! — оказы­вается, совесть грызть стала. Сейчас сел и — написал... 160 строк. Не знаю, как Вам понравится. А старался...<...>

Ваша статья (и всё!) об искус­стве — чудесна! Вы должны напи­сать об искусстве русском обстоя­тельно. Громадный будет успех! О соврем [енной] и прежней русск [ой] литературе! Шедевр будет, шум бу­дет, деньги наживёте, а главное — «коня в узду!». Много коней — ис­похабились! Колокол полнозвучный. Должен иметь успех. На свою статью надеюсь: добросовестно обо всём дал. Спасибо за ласковое слово. Я счастлив был увидать и услыхать Вас. И хотел писать, да болезнь, да рабо­та, да... — столько хлопот упало на меня! Не описать. Простите. Знаете Вы, как я ценю Вас и чту, и люблю. Заела меня болезнь: за 40 дн [ей] — три раза был в Париже!

Обнимаю Вас братски. Не знаю, сумею ли дать чего в третью книгу Русского Колокола. Дружеский при­вет Вам и Наталии Николаевне от нас обоих.

Обнимаю и благословляю.

Ваш Ив [ан] Шмелёв

II ч [аса] 45 м [инут] ночи на 14‑е.

И. С. Шмелёв — И. А. Ильину

17 декабря 1927 года

(4 ст [арого] ст [иля] — Св [ятой] Вели­комученицы Варвары день)

Севр, всё ещё.

«Мороз и солнце; день чудесный».

Дорогой Иван Александрович!

Что Вы написали! Я всё ещё не мо­гу прийти в себя, словно пил необы­чайное, райское вино, и чудесно пьян, восторженно, сладко пьян, и не мо­гу ни думать, ни писать...— живу!.. Ваша работа о «кризисе современ­ного искусства»... — я её вчера читал, капля по капле, старику литерато­ру, забредшему ко мне, Влад [имиру] Ник [олаевичу] Лодыженскому, по­нимающему! Мы вскрикивали, мы затаивались, ибо движение, живое, правда живая захватывала дыхание! Здесь всё, здесь — откровение. Вы вы­черпали всю истину, что крупинками золотого песочка была рассеяна в ты­сячах томах, об искусстве писаных, но Вы всё это претворили Вашим. Вы в крепкую горсть собрали, дохнули, и стало быть! Иван Александрович, друг и брат... — Вы не имеете права остановиться! Вы должны дать кни­гу, да, да, да... книгу, пусть малень­кую книжку, но пусть оно не замота­ется в тетрадке журнала. Вы должны расширить, наполнить, иллюстриро­вать примерами! Вы дали сгусток амброзии, сгусток, который вмиг проглотит готовый к сему, но, насла­ждаясь, правда, всё же будет жевать и просить ещё, ещё, ещё!.. — несытый, ощупью у истины бродящий! Дайте! И это будет мировым, переведётся на все языки. Вы — должны, обязаны!

Мне приходит в мысли, что у Вас есть, есть работа об искусстве, ибо... не понимаю... как можно, так, при­севши, написать «статью», такую статью — откровение?! Нет, у Вас есть. Вы много над сим работали. Вы таите. Всё, всё Ваше прекрасно в книге «Русского Колокола», но это — такого и определения нет в языке, что это! Вы должны! Для газеты, я, не умеющ [ий] писать рецензий, дал строк 150, об «искус [стве]» написал чуть... — у меня и слов нет для газе­ты, я сказал лишь, надо читать, чи­тать, как — откровение! Да, знаете... об этом и писать преступно, ну... как же молитву своими словечонками передам?! Дал Лодыженскому кни­ги — пишите, кричите! Дал ему чу­ток денег — покупайте и рассылайте мальчишкам‑юношам, — он читает словесность в приюте для русских мальчиков! Написал Бальмонту. Нет, надо, надо... <...>

Не для славы я работал и рабо­таю... у меня же ничего для жизни личной не осталось, всё выгорело..., но единственно душой плачу о по­гибшем... Я перекрестился, я только шепчу сердцем — Господи, дай сил. Мне нужно, чтобы моё читалось, по­тому что я знаю, что посильно прав­де служу, хочу служить, как упорный раскольник, как одержимый, пусть и мало сил. Когда‑то «было что‑то», «подобие свежести...» И это пишется для эмиграции, в эмиграции!

Расхваливается «советское»... Вот, Бунин писал в «Божием Древе», как «причинное место собаки оторвали» и т. д. Это прекрасно. Мастерски на­писан рассказ, но пахнет от него, и я, прости меня Господи, такое искус­ство, как и Вы, не считаю за чистое... Меня возмущает излаганье, извраще­нье! Бог с ней с «Историей моей лю­бовной», я, мож [ет] быть, погрешил против сжатости, но я хотел пока­зать, и показал, когда роман прочтёт­ся, покажу, чего я хотел... — вырезать напоказ «чистоту любви желанной», тоску по такой любви юных, и грех! И я вывожу моих маленьких геро­ев — в свет, во свет, в тихое, несбы­вающееся в жизни. И — я отдых дал себе на этой далёкой от меня работе. Ну, так у меня огрызнулось в душе... Не обо мне дело: всё, всё наше, боль­ное, там мажется! О Церкви, напри­мер! Что набердявили! и что бердя­вят и как нагло — и столько смуты в нашем! Ухожу к карловцам, пойду в храм на Рю д’Одесса... Предали нашу Церковь! Поцеловали кровавую ла­пу Зверя!..

Статью о Колок [оле] послал дня че­тыре тому, должны напечатать, жду. Вообще, столько всяческого поганст­ва... — отчаяние хватает, убежал бы! Я чувствую: на последних жилках держусь, и вот‑вот — закричу!.. Я хо­чу всё назвать по имени! И страшусь: почву вырвут из‑под ног... — совсем в одиночестве сядешь... Надо такти­ку... надо стиснуть зубы... Нам надо Сергия Преподобного!.. Надо Утеши­теля... надо выжечь всяческую гниль и окаянство из интеллигентских ду­шонок, у политиков подлых... Ах, что за отрава «культура», ложная куль­тура... И сколько ещё личного ведёт людей!.. Я борюсь в себе с этим, я на все уничижения готов, только молю, слаб я молить, молю —Господи, при­зри на немощь, укрепи!.. Дай силы — говорить Правду Твою!.. С нами Бог!.. А жизнь грязными лапами цепляет, язвит, мучает... И хочется убежать, забиться головой в глушь, в щель... И знаю: не смей!!! Прими и пей! И славь Господа, и кричи на всех пу­тях и распутьях распутных!..

Обнимаю Вас и кланяюсь, как и Оля, Нат [алии] Ник [олаевне].

Ваш Ив [ан] Шмелёв

И. А. Ильин — И. С. Шмелёву

22 декабря 1927 года

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Спасибо Вам за всё: за два утеши­тельных письма, за написанный от­зыв в Возрождение, за хлопоты. Бо­юсь я только, что супружеская чета Гиппиус‑Мережковский пресечёт Ва­шу поддержку Колокола: у них там засилие сделалось; а эта чета — злоб­ная, растленная и отнюдь не белая. H. Н. Львов и H. Н. Чебышев — не бор­цы и настаивать не умеют... А между тем — главное, чем можно теперь по­вредить журналу, — это замалчива­ние в печати. Буду ждать.

«Железный Дед» до меня не до­шёл; пришлите мне его непременно!

Дорогой! Нельзя, немыслимо, ра­зорительно — принимать к сердцу песий лай врагов... Верьте мне — всё, что живо в эмиграции, будет читать Вас потому, что уже читало; а новое будет притекать к Вам за живою во­дою, потому, что у Вас она есть, а во­обще её нету. Я понимаю Вашу впе­чатлительность, потому что я сам ею зло страдаю. Но, слава Богу, с го­дами всё меньше и всё слабее: слага­ется какая‑то скорлупа или броня на сердце — непробиваемая или проби­ваемая лишь с большим трудом. Но знаю также, как целителен в таких случаях бывает голос нежно чувству­ющего друга.

«И плюет на алтарь, где твой огонь горит»... Да, Вы верно угадали. Моя статья о Кризисе совр [еменно­го] иск [усства] — кусочек из большой работы; популярный итог; намёк на большее. Я читал курс по филосо­фии искусства — всю жизнь горел, воспринимая искусство, и думал. Многое записано, но ещё больше не записано. — Я иногда бываю в отчаянии, в смертной тоске, когда думаю — «умру, не создав». Но что же я сделаю?! Творить можно толь­ко при минимальном спокойствии — это необходимо для того, чтобы набрать большое, долгое дыхание и запылать плавящим огнём. А жизнь гонит, рвёт, непрерывно грозит и комкает. У меня всю жизнь ломи­лось многое сразу по параллель­ным каналам. И сейчас — филосо­фия искусства, философия религии, философия правосознания и глав­ное учение об очевидности — лежат полусделанными, накопленными, 25‑летними ворохами. Свершится ли это? Нужно ли это кому? Пош­лёт ли Господь? — Не знаю и иногда, чаще боюсь думать. <...>

Ваш И. И.

И. С. Шмелёв — И. А. Ильину

21 июля 1932 года

«Смологонье»

Дорогой, милый и неповторимый Иван Александрович,

низко Вам кланяюсь и благодарю всеми «фибрами» и даже жабра­ми души‑сердца! Получил журнал Eckart, поглядел в него, полизал гла­зами, почитал — внял сердцем, ибо половина слов для меня — иеро­глифы <...>

Ваше предисловие превосходно и высоко‑почётно для меня, худород­ного раба Ивашки Шмеля — и сколь утешительно! Благословляю Вашу душу и десницу друга.

Написал и Бартельсу, выразив ему восхищение и радость, что встре­тил в нём, в наше‑то прозаическое и подлое время, человека, который борется за ценности нетленные. На­писал и Dr. Artur’у Лутеру, крепко по­благодарили его за внимание и труд немалый. И сего двигателем и радо­вателем — единственно Вы! Ничего не знаем, как нашёл Вас знающий доктор.

Пожалуйста, хоть словечко напи­шите, к [а] к здоровье. А я, к [а] к обыч­но, перемогаюсь — привык околевать.

Досадно, что журнал не сделал примечания, что это выдержки из повести, а не — целиком. Но и то сла­ва, что Вы настояли на включении многого, а то совсем было бы — «без влас Власий», на двух ножках скаме­ечка. Прислали мне первый номер да оттиск. Попросил у Бартельса ещё второй‑третий номера послать не­которым «отзывающимся», для кри­тики — Герм [ану] Гессе, Ern. Вихер­ту, Th. Mann’у — хочу! Хотя — «без влас Власий». Поддержите! Получил 297 фр [анцузских] фр [анков], и это было очень вовремя. «Нянька» меня заездила, пишу и пишу, а молочка нет, кашки она мне не сварит, и не пишу дня текущего. Из Германии на­писала мне К. Rosenberg, переводчи­ца моя, — посл [едние] времена! Я ду­маю — будут, грядут только. <...>

Лучше бы Вам, елико возможно, перебыть сие в Швейцарии. Но нам, вообще, трудно, всячески, где бы то ни было перебывать‑пребывать! На­пишите о себе! Я еже день с Ольгой А [лександровной] думаем о Вас с На­тальей Николаевной. Привет и по­целуи от нас Вам обоим, и от Ивика. Он мне достал такой бумаги, могу писать пером.

Крепко Ваши, благодарящие, Оль­га — Ив [ан] Шмелёв. o

 

Подготовила Ксения Сергазина

Псковская область . Изборск.



Отправить сообщение в редакцию