Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Наш современник

Историк‑античник, руководитель Учебно‑научного центра изучения религий РГГУ Николай Шабуров рассказывает о нескольких встречах с А. Ф. Лосевым в 1970 – 1980‑х.Беседовала Ксения Сергазина. 

Наверное, надо говорить от себя, но мне хочется обобщить ту роль, которую играл Лосев в восприятии нас, людей моего поколения, которые интересовались античностью и потом христианством, право­славием.

Во втором семестре пер­вого курса я увлёкся лекция­ми Сергея Сергеевича Аве­ринцева (1937 – 2004). Они на меня произвели ошеломляю­щее впечатление. На одной из лекций он вскользь упомянул книгу А. Ф. Лосева «Очерки античного символизма и мифо­логии» (М., 1930) и сказал, что книга «гениальная». Я побежал в библиотеку, в «аквариум» — так мы называли нашу библиотеку в Первом гуманитарном корпусе МГУ, филиал Горьков­ской библиотеки, заказал эту книгу и был поражён: ну не могло такое выйти в 1930‑м — и тем не менее. Потом я бро­сился к другим книгам Лосева: «Очерки античного символиз­ма и мифология», «Античный космос и современная наука», «Диалектика художественной формы», «Музыка как предмет логики», «Философия числа у Плотина», «Критика платониз­ма у Аристотеля» и «Диалекти­ка мифа», выход которой уже привёл к его аресту. Между 1927 и 1930 годом всё это выш­ло — и это уже особый сюжет: как это могло быть и как цензу­ра пропустила.

Я всем этим очень увлёк­ся тогда. Само имя Лосева я слышал ещё в старших клас­сах — корифей, специалист по античности, по античной философии, античной эстетике, относился к нему с уважением, но не более того. А потом, уже в университете, я вдруг осоз­нал, что это последний — хро­нологически — представитель плеяды русских религиозных философов. Эти имена для нас были легендарны: Флоренский, Булгаков, Бердяев, Трубец­кой... Всё это запрещалось, а кроме того, это было — и про­шло: умерли, уехали в эмигра­цию... И вдруг оказалось, что Лосев — вот он, и не эпигон, а абсолютно ровня и, с моей точ­ки зрения, даже глубже мно­гих. И он — наш современник: пару раз мелькал в МГУ — я его видел, был на какой‑то кон­ференции, где он выступал... Для меня это было что‑то глу­боко волнующее — именно то, что он жив. Наш современ­ник — но из плеяды русской религиозной философии.

А дальше что произошло? Было два эпизода: один —в конце 1970‑х, другой — в нача­ле 1980‑х годов. Были общие знакомые, кто‑то знал Лосе­ва лучше меня. И надо иметь в виду: он же был слеп — и все свои книги надиктовывал, поэтому нуждался в секре­тарях. Многие выдающиеся люди были у него в секрета­рях. Из моих знакомых это был сначала Борис Соломоно­вич Каганович, а потом Алек­сандр Арнольдович Столяров, с которым я очень дружил, мой однокурсник и одногруппник. В какой‑то момент Александр Арнольдович уехал в отпуск, а я был в Москве, никуда не уезжал, у меня только‑только родилась дочка Маша, и мне предложили заменить А. А. Сто­лярова — недолго, недели три. Помимо писания под диктовку, Лосев просил смотреть книги в библиотеке, делать конспек­ты, выписки. Я приезжал в Отдых — жизнь организовы­вала Аза Алибековна, с ней я тоже тогда познакомился.

Он диктовал что‑то из последних томов «Истории античной эстетики» и сказал, что в «Философском наследии» (серия издательства «Мысль». — Прим. ред.) готовится том Вла­димира Сергеевича Соловьёва (1853 – 1900) — и что он пишет предисловие. Да, была сложность, и были люди, кото­рые, понимая всю сложность издать Соловьёва в совет­ское время, пытались устро­ить какой‑то пиар. Но издание в итоге зару­били — Соловьёв вышел уже в эпоху перестройки, — а из предисловия Лосе­ва выросла вначале маленькая книжка 1983 года, а потом и большая книга — если не посмертно, то уже совсем в дру­гую эпоху.

Малень­кую книжку мне при­вёз знакомый, который набрёл на неё в сельском магазине то ли Иркутской, то ли Омской области — тираж решили не пускать под нож, а отправить в провинциальные книжные магазины, а в Москве и Петер­бурге её невозможно было купить. И вот — Соловьёв. Это была его любовь, его увлече­ние. Я, между прочим, выска­зал какой‑то скепсис, сказал: «Алексей Фёдорович, заре­жут [том]». Но он был настро­ен оптимистично и даже стал говорить, что Соловьёв — диа­лектик, он не субъективный идеалист, а объективный.

Я, к сожалению, не запи­сывал его слов, но кое‑что запомнил. В частности, был один интересный момент. Вся линия философов, к которой Лосев принадлежал, помимо того, что это православный платонизм, считается славяно­фильской. И у Лосева в неко­торых ранних произведениях мы видим подобные мотивы. А потом, после лагеря, насту­пил кризис славянофильских настроений, и — это моя вер­сия — у него было некото­рое ощущение богооставлен­ности. И вот, я ему зачитывал Соловьёва, раннего Соловьёва, ещё славянофильского перио­да, с восхвалениями русского народа — носителя истинного православия. И Алексей Фёдо­рович, к моему удивлению, поморщился и сказал: «От него я такого не ожидал. Взять нем­цев: там уважение к филосо­фии, к Канту, к Гегелю. А у нас что? Водка да селёдка? Дегра­дация... Какой народ‑богоно­сец? Коммуноносец».

Второй эпизод был в нача­ле 1980‑х годов. Тогда Лосев работал над томом, посвящён­ным Плотину. Нужно было ему законспектировать какой‑то текст итальянского исследо­вателя. Я этим занимался. Это уже было не на даче, а в арбат­ской квартире. Мы работали вместе с Игорем Маханько­вым. С Алексеем Фёдорови­чем общались и с Азой Али­бековной — они звали чай пить, какие‑то люди приходили, беседовали на общие темы.

Аза Алибековна сама по себе — и как историк античной литературы, и историк филосо­фии, и как филолог‑классик — значительная величина, но она всю себя посвятила Алексею Фёдоровичу. С одной сторо­ны, находилась в его тени, а с другой стороны, всё равно был понятен масштаб её личности, масштаб её интеллектуальной деятельности.

Это был короткий пери­од, но он произвёл на меня сильное впечатление. Алек­сей Фёдорович был для меня тогда богом. Всегда подтяну­тый, всегда в своей «ермолке». Работал сидя, не лежал. Был очень доброжелателен, но ко всем был на «ты». Да, слепой. Но ты что‑то читаешь — и он мгновенно начинал диктовать, причём ухватывая суть. Он всё время думал — и это были мысли философа. Он никогда не скучал: его внутренний мир был таков, что он всё вре­мя решал философские проблемы.

 



Отправить сообщение в редакцию