Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Окно в Зазеркалье

Фрагмент рассказа Алексея Пищулина «Чёрный» из цикла «Пигменты и растворители».

Mатовое зеркало цинковой пластины неизменно вну­шало мне трепет. Всегда казалось, что на её поверх­ности уже что‑то мерцает, ещё прежде, чем я взял в руки иглу; а точнее — что‑то изначально присутствует там, в металлическом тумане, имеющем полупрозрачную глубину, как бесцвет­ные сумерки февраля.

...Я бережно и почтительно достал из‑под стола тяжёлую цинковую доску, над которой колдовал последние дни. Положил доску на наклонную сто­лешницу, потянул лампу за шею, так чтобы свет упал на лоснящуюся, глян­цевую поверхность покрытого лаком цинка. Такова эта техника — офорт — древняя, хорошо изученная, но всё ещё чреватая сюрпризами: отполиро­ванную поверхность металла по воз­можности равномерно покрывают тонким слоем лака; затем лак коптят, чтобы сделать его более устойчивым к кислоте и ещё более равномерным (при этом копоть вплавляется в лако­вый слой, изменяя его структуру). В итоге перед художником лежит, осты­вая, чёрная, как печная заслонка, чёр­ная, как кромешный грех, доска — и он, помолясь, принимается царапать по лаку различными иглами — толстыми, тонкими, зубчатыми; и там, где по­верхность лака оказывается нарушен­ной, кислота в процессе травления добирается до металла, разъедая по­верхность, выгрызая штрихи разной толщины и глубины. Потом эти рытви­ны, эти рваные царапины удерживают краску, которая под адским давлени­ем металлического вала переходит на влажную бумагу, образуя загадочный ворсистый мех офортного штриха.

Это — если вкратце, не вдаваясь в детали. А есть ещё масса разновид­ностей офорта, таких, например, как сухая игла, заменяющая травление механическим царапанием, или пора­зительная чёрная манера, меццо‑тин­то, когда поверхность доски сперва превращается в непроглядный бар­хатный мрак, а затем рисунок медлен­но извлекается, проявляется выгла­живанием, точечной полировкой, как если бы кто‑то в зашторенной зале дворца направлял в разные стороны свет воровского карманного фонаря...

Я отчётливо помнил, что перед отъ­ездом только и успел перенести на доску легчайший карандашный рису­нок, контуры будущего изображения. А теперь — то ли так падал свет на­стольной лампы, то ли я переусердст­вовал, нажимая на карандаш, — ока­залось, что линии в жирных потёмках поверхности нанесены густо, а сам сюжет недурно проработан и детали­зирован. Я взял доску в руки, начал поворачивать её на свету под разным углом, всё больше удивляясь: едва раз­личимая в дождевых струях штриха, передо мной лежала незнакомая го­родская площадь, теснились здания с открытыми и запертыми окнами, сно­вали люди, катились повозки — и ко всей этой оживлённой и разнообраз­ной сцене я не имел ни малейшего от­ношения!

Осторожно, как бомбу, я опустил доску на пол, прислонив её лицом к стене. «Утро вечера мудренее», — ма­лодушно решил я и выбрал путь наименьшего сопротивления: не стал ис­кать объяснения необъяснимому, а вместо этого присоединился к дружеской попойке, уже вовсю гулявшей за тонкой перегородкой стены.

Утром, после завтрака, я поспешил в травилку — смыть лак со странной доски и, может быть, сделать пробный оттиск. Руки у меня тряслись — то ли от выпитого накануне, то ли от стра­ха заглянуть за кулисы собственного «творчества», где орудовал кто‑то бо­лее активный и ощутимо более талан­тливый, чем я.

Поливая бензином чёрную поверх­ность лака, возя по ней тряпкой, рукой, разлохмаченной казённой щёткой, я задыхался от вони и предчувствий. Наконец металлическое озеро засия­ло в кромешных берегах (упорнее все­го лак сопротивлялся смыванию там, где напильник оставил невидимые за­зубрины, на краях доски). Я начисто протёр поверхность ветошью, потом — скомканной промокашкой и поднёс доску к свету... Девственное, гладкое, как щека младенца, сияло у меня в ру­ках магическое цинковое зеркало, не отражающее ничего. Или я просто не знал нужного заклинания.

Таинственный город с его портом и обитателями был смыт с лица зем­ли бензиновым селем и теперь, неви­димый, плескался в объёмистой кани­стре с химическими отходами, кото­рую приходилось по мере заполнения возить на грузовике в специальный центр для утилизации.



Отправить сообщение в редакцию