Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Женщина в белом

Московская кинодокументалистка, выпускница ВГИКа Ольга Стефанова стала пятой женщиной в истории, перезимовавшей на русской антарктической станции. В результате появился документальный фильм «Зимовка», отмеченный многими премиями и наградами. Но говорили мы с ней не только о фильме. Я расспрашивал о том, какую роль сыграл в её судьбе экстремальный опыт. И о том, чего именно спокон веку ищет человек на краю земли, — в XXI веке так же, как и 200, 300 и 500 лет назад.

Алексей Пищулин: Оля, как человек получает приглашение «съездить в Антарктиду»? Ведь это почти как приглашение «сле­тать в космос»!

 

Ольга Стефанова: Я искала тему для фильма. Хотелось видеть в кадре на­стоящую человеческую сущность — чтобы она ярко проявлялась, была видна, что называется, невооружён­ным глазом. Хотелось уехать подаль­ше и на подольше: сам факт того, что ты долго существуешь рядом с героя­ми, уже открывает возможности кинематографического воспроизведения на экране настоящих эмоций, чувств, отношений, перемен...

Определённое стечение обсто­ятельств привело меня на один из Курильских островов, в окрестности вулкана Кудрявый, в экспедицию вул­канологов. Я ночевала в крошечном вагончике, посредине огромной каль­деры. На металлическом боку вагон­чика значилось: «Российская акаде­мия наук». А внутри были нары; на одних из нар стояли книжки. Вулкано­лог протянул мне книгу: «Трудно отпу­скает Антарктида» Владимира Санина. «Читала?» — спрашивает. «Нет, — го­ворю, — не читала». «Вот, прочти: это то, что ты ищешь!»

Я прочитала — и сошла с ума: для меня открылся совершенно новый мир, о котором я не подозревала. Я, конечно, краем уха слышала, что бы­ли — в советское время — какие‑то «полярники», но это всё мне казалось пережитком прошлого. А тут я узнала, что в Антарктиде продолжают сущест­вовать «города», что каждый год туда едут зимовать полярники... Но глав­ное — в книге были описаны те самые отношения, которые я хотела снимать. Я стала искать информацию; её было очень мало. Но нашлась группа «ВКон­такте», которую организовали ребята, зимовавшие на «Беллинсгаузене», — тогда это была единственная россий­ская станция, на которой работал Ин­тернет. Мы все перезнакомились. Они выкладывали фотографии, я задава­ла вопросы, главный из которых был «Как к вам попасть?».

Я искала знакомых знакомых, у ко­торых могут быть в друзьях полярни­ки. Выяснилось, что у одной девушки в моём ближайшем окружении отец был полярным лётчиком, и она общалась с людьми из Ассоциации полярников. Она организовала мне встречу — на ней я познакомилась с Павлом Селезнёвым, заместителем Чилингарова в АСПОЛе («Ассоциация по­лярников». — А. П.)...

 

А.П.: Так речь об Арктике или об Антарктике?

 

Ольга Стефанова: А мне было неважно куда, пото­му что Санин писал и про то, и про то! И дрейфующие станции у Северного полю­са тоже меня манили, и Ан­тарктида. СП (Северный по­люс. — Прим. ред.) выглядел даже поэкстремальнее, по­тому что на льдине, трещи­ны же и прочее. Всё это ка­залось более драматичным.

Так вот, Павел Селезнёв, с которым я познакомилась, был мужем одной из че­тырёх российских женщин за всю историю освоения континента, зимовавших в Антарктиде... до меня. Зи­мовал он с женой, будучи начальником станции «Беллинсгау­зен», и я поняла, что это — знак!

 

А.П.: А сколько их сейчас, женщин, зи­мовавших в Антарктиде?

 

Ольга Стефанова: Семь. Но это — российских: есть страны, которые зи­муют смешанными составами и не ви­дят в этом ничего зазорного.

Так вот, Павел мне сказал: «Про СП забудь, там каждые мужские руки на счету; подумай про «Беллинсгаузен», он всё‑таки ближе к большой земле, там Чили недалеко». Там изоляция не такая жёсткая — может быть, месяца полтора‑два, когда совсем не летают самолёты.

 

А.П.: А кто принимает решение о вклю­чении в состав зимующих?

 

Ольга Стефанова: Решение прини­мает Российская антарктическая экс­педиция, Арктический и Антарктиче­ский НИИ в Петербурге. А в Москве базируется Росгидромет, который ку­рирует ААНИИ. Государственным оператором деятельности России в Ан­тарктиде является единственная организация — Росгидромет.

Я понимала, что путь простой: ты звонишь начальнику антарктической экспедиции... Но я, как могла, оттяги­ вала этот шаг: позвонишь, и что ска­жешь? Что я — Оля Стефанова, хочу зи­мовать? Он скажет: «Ну, до свидания, Оля Стефанова!» — и всё, конец! Я год готовилась к этому шагу. Я уже знала от ребят, примерно когда начинается движ по поводу «кто идёт, кто не идёт», кому дают разрешение, кому нет. И я, понимая, что время близко, завела разговор со своим мастером во ВГИКе Игорем Игоревичем Гелейном, челове­ком, который любил меня как отец или как дед и очень много для меня сделал; пришла я к нему с заявлением, что вот, хочу в Антарктиду на год и хочу сни­мать там кино, — а он ответил: «Ну, ко­нечно! Какая замечательная идея! Я тебя во всём поддержу и, если нужно, камеру дам». И вот, заручившись полу­ченным «добром», я выхожу со студии Горького — и у меня звонит мобильный телефон! «Здравствуйте, — говорят, — вас беспокоит директор КБ имени Ильюшина, Николай Дмитриевич Таликов. Мне вот дали ваш телефон, посовето­вали как документалиста... Дело в том, что у нас будет интересная операция: мы готовимся поставить уникальный рекорд — десантировать в Антарктиду максимальное количество грузов, бо­чек на платформе, такого не делал ни­кто. Нам бы хотелось, чтобы это кто‑то снял. Но у нас ничего нет, мы вам ни­чего не можем дать. Мы не сможем это профинансировать — но если вы захо­тите, мы сможем вас туда взять».

Я, естественно, говорю: «Да!» — и вот, через пару месяцев я в составе экипажа испытателей ГосНИИ ГА (Научно‑исследовательский институт гра­жданской авиации. — А. П.) лечу в Ан­тарктиду! Это была первая поездка, всего пять дней. Не всё складывалось благополучно, нас с моим оператором до последнего собирались оставить в Кейптауне... Но всё‑таки мы полетели.

Я прекрасно помню свои чувст­ва, когда я впервые ступила ногой на этот лёд. Ледовый аэродром, палатки на льду стоят. Помню очень вкусный борщ в палатке, вкусный, как никогда в жизни! Потом мы летели на стан­цию «Восток»... Там было столько пе­релётов, столько часовых поясов, что у меня смешалось всё, это были как одни большие сутки, в которых только горящие глаза полярников, и мои, не менее горящие...

 

А.П.: Ну, и на что похожа Антарктида? Похожа на наш север?

 

Ольга Стефанова: Нет. Я ведь снача­ла освоила Антарктиду, Арктику — по­том. И вот Арктика была в тёмно‑се­рой гамме — небо, тучи, весь пейзаж. А Антарктида... Первое, что я увиде­ла, — это зона голубого льда: это очень прочный лёд, который не заносит­ся снегом, очень красивый. Станция «Новолазаревская», на которую мы прилетели, находится в оазисе Шир­махера. Оазис — это такое пространст­во в Антарктиде, всего один процент континента, которое никогда не по­крывается ни снегом, ни льдом...

 

А.П.: То есть это скалы?

 

Ольга Стефанова: Да, скальные вы­ходы. Где‑то причудливые, с зави­тушками, с дырами. Так вот, там бы­ла какая‑то горушечка вдалеке, и всё сверкало! Ослепительно сверкало на солнце. Солнце было везде: оно стоя­ло в небе, отражалось от снега, снизу, сверху... Я была счастлива, что взяла с собой оператора, хотя к тому времени и сама снимала; но я бы в таких усло­виях абсолютно растерялась, совер­шенно не знала бы, что делать! Меня так захлёстывали эмоции, прожива­ние того, что происходило со мной, — что думать о том, чтобы при таком количестве света и солнца была ещё какая‑то картинка, я была совершен­но не способна.

За десять дней в Кейптауне и пять дней в Антарктиде я, естественно, очень подружилась с испытателями. Я всех допекала со своей идеей, что хочу зимовать, и они мне помогли: по­звонили Лукину (В. В. Лукин, началь­ник Российской антарктической экс­педиции. — А. П.) и сказали: «Лукин, тут девочка с нами летала, всё для нас сняла, наш человек, она будет тебе звонить и проситься на зимовку — так ты её сразу не посылай!»

По возвращении я позвонила Лу­кину и услышала от него такой текст: «Оля, знаю я вашего брата! Я уже не раз давал журналистам возможность зимовать, но ни от кого ни разу мы не получили никакого результата. По­этому я готов согласиться на вашу зи­мовку, но с условием, что мы подпи­шем с вами юридический договор, по которому вы будете обязаны после зи­мовки предоставить нам копию филь­ма». Я не верила своим ушам. У меня ведь был Игорь Игоревич (Гелейн, ма­стер во ВГИКе. — А. П.), который готов был подписать что угодно!

 

А.П.: А что же, на ваш взгляд, поме­шало вашим предшественникам вы­полнить журналистскую работу?

 

Ольга Стефанова: Понимаете, зи­мовка — это бег на длинную дистан­цию. Её нужно суметь выдержать. Я много раз видела, как ребята‑поляр­ники приезжают на станцию и дума­ют, что они сейчас будут вести кру­тые блоги. И начинают залихватски. Но через неделю, или через две, или через три всё, что их удивляет в пер­вые дни, всё, что являлось предметом съёмки и рассказа, становится при­вычным. И они уже не знают, как про это писать. Сохранить способность удивляться на протяжении года — это определённый дар, и не все смогли им воспользоваться.

 

А.П.: Хорошо, вернёмся к тому моменту, когда от вас потребовали «юридиче­ский документ».

 

Ольга Стефанова: Я перезвонила Лукину на следующий день. Потом, кажется, через неделю: «Вы точно согласны? Это не шутка? Я могу гото­виться?» «Я же вам уже сказал, — от­ветил он. — Что вы меня достаёте?!»

Удивительно, что он дал мне раз­решение, в глаза меня не видев. Я не приезжала в отдел кадров, я про­сто отправила ему на почту страхов­ку (что я её оформила) и справку мед­комиссии.

До отправки оставалось два или три месяца. А «го­товиться» я начала за де­сять дней.

 

А.П.: А что означает «гото­виться»?

 

Ольга Стефанова: Прой­ти медкомиссию и собрать рюкзак. Но рюкзак надо со­брать из расчёта на год. То есть взять с собой зубную па­сту на год, мыло на год, но­ски на год... Если ты не рассчитал, то взять будет негде: такие штуки там ни у кого «запасными» не бывают. Не стрельнёшь.

И профессионально тоже необходимо было подгото­виться: например, взять с собой кассет на год.

Те, с кем мне предстоя­ло зимовать, проходили оформление кто где, боль­шинство — в Питере. А я одна как перст в Москве всё это прошла — и прилетела благополучно в Чили, обычным гражданским рейсом, и в го­стинице встретилась с людьми, с ко­торыми мне предстояло провести год жизни. Мы должны были вылетать в Антарктиду прямо на следующий день, но случилась непогода, целый день мы прошатались по Пунта‑Аре­насу. А на следующий день (это было 8 марта 2009‑го) рано утром вылетели в Антарктиду.

Летели мы на «Геркулесе», на бра­зильском военном самолёте. На пере­сменку было всего полтора часа, пото­му что этот самолёт должен был сразу возвращаться. За это время старый со­став должен был собраться и улететь. Так бывает редко: обычно на пересмен­ку даётся два‑три дня. И, как правило, люди приходят на судах. Помню, ка­кой‑то человек поручил мне поливать его огромный цветок в кают‑компании. Русик, с которым мы переписывались, отдал мне свой модем, а я попросила его в Чили положить на мой счёт де­нег, чтобы у меня был собственный Ин­тернет. И всё! Час пролетел, их ветром сдуло. Мне выделили комнату через стенку от кают‑компании. И через не­сколько часов был сбор в кают‑компа­нии: каждый рассказывал о себе, кто он, что он. Я ребятам сказала: я при­летела снимать кино, кино будет про зимовку, документальное, я не собира­юсь делать никаких «постановок», всё будет сниматься методом наблюдения, и успех моего «безнадёжного предпри­ятия» зависит от того, насколько вы бу­дете мне доверять, насколько вы меня примете. Все загалдели: «Ольга, всё получится, всё будет хорошо!»

Изначально настрой был доброже­лательный. Мне не пришлось перела­мывать представление «О‑о, приехала тут нам мешать, нарушать наше муж­ское братство!».

Вот что важно: за первые две неде­ли с тебя сходит всякая шелуха — с те­бя и со всех окружающих. Есть только «да» и «нет», «свои» и «чужие». И эта простота, однозначность понятий, в которых ты живёшь, кристальность, искренность очень сильно затягива­ет. Ты потом по ней страшно скучаешь.

Вообще‑то, первые три месяца про­должалось состояние эйфории. Всё по плечу, все такие классные, такие ин­тересные. Всех любишь, всех готов об­нять... Пингвины, тюлени, и в гости к соседям надо съездить.

А потом, месяца через три (это как раз начало зимы, зима вступает в свои права) начинает практически всё вре­мя быть темно, и бесконечная пурга, невозможность выйти из дома. У меня страшно ныли ноги, кости — я не знаю, что это, суставы или что‑то ещё. И постоянно хочется спать, невозмож­но оторваться от подушки! Тебе жить надо, куча дел, а ты спать хочешь, всё время хочешь спать.

 

А.П.: А что за дела? У вас были какие‑то особые обязанности, кроме съёмок?

 

Ольга Стефанова: Обязанности у всех были одинаковые: дежурство. Но я, конечно, хорошо убиралась, наво­дила уют, и все этому радовались. В моё дежурство, когда я стояла на кам­бузе, мыла посуду, ребята смеялись: «Вот, наконец‑то ты на своём месте!»

А потом так случилось, что у нас на зимовке заболел повар, и его на два месяца раньше срока эвакуировали на большую землю. И я, вместе с ради­стом, Санычем, на два месяца осталась за повара. Мы с ним приняли на себя эти обязанности. Он вставал рано, ва­рил кашу (завтраки я никогда не гото­вила), а обед и ужин мы с ним готовили вместе. Выдумывали, какие‑то праздники устраивали и масленицу делали, «все флаги в гости были к нам».

Эти два месяца вообще были самы­ми счастливыми за весь год. Казалось бы, времени остаётся меньше, потому что обязанностей прибавилось, — но успеваешь гораздо больше.

Кстати, именно в это время прои­зошёл перелом, и я окончательно ста­ла товарищем. Я почувствовала себя нужной частью этого организма. До этого я всё‑таки оставалась сторонним наблюдателем. У меня были обязан­ности: я была, например, комендан­том кают‑компании — делала уборку, подавала чай. Но у меня не было своей, встроенной в жизнь станции функции. И я почему‑то по этому поводу ком­плексовала. Постоянно к кому‑то на­прашивалась в помощники; отдраила весь камбуз, привела в порядок аптеч­ный склад — перебрала все лекарства. С одной стороны, это было правильно, а с другой стороны, я так уклонялась от необходимости снимать: снимать не хотелось страшно. Хотелось жить, а не кино снимать. И я так об этом жалею! Я столько упустила. У меня получилось хорошее кино; но оно могло получить­ся другим, если бы я не ленилась.

Меня спас мой продюсер: мы с ним общались по переписке, и он мне гнев­но писал: «Если только ты позволишь себе выпустить камеру из рук, лучше не возвращайся! Оставайся в Антарк­тиде!» Он меня реально держал в ежо­вых рукавицах. Если бы не он — я бы кино не сняла.

 

А.П.: А каково оттуда возвращаться — назад, в обычную жизнь?

 

Ольга Стефанова: Ох‑х. Мне было очень трудно возвращаться. С одной стороны, вроде я соскучилась. Мне было интересно, как я стану по но­вой открывать для себя вкусы, запа­хи, как первый раз спущусь в метро... Оказалось, что вообще никакого отвы­кания не произошло. А с другой сто­роны, Антарктида не отпускала, вооб­ще. Постоянно ныла внутри. Мне всё время хотелось обратно. Была мысль уйти из профессии, кому это нужно? Лучше пойду на поварские курсы и бу­ду ездить зимовать, как все нормаль­ные полярники. Я не понимала, как жить по‑другому.

Мне в 30 лет открылась правда — ка­кая я на самом деле. Начало это вскры­ваться ещё в Антарктиде. Когда прохо­дишь через зимовку, сталкиваешься с невозможностью не делать того, чего не хочешь, как будто ты не принадле­жишь себе. Когда проходит эйфория, ты вдруг начинаешь становиться со­бой, и окружающие тоже — из каждо­го начинает лезть его нутро, и скрыть это невозможно, и всем всё про всех понятно... В Антарктиду меня привели поиски настоящего. Можно сказать, я нашла там то, что искала. Причём не только как объект для наблюдения и съёмок, но и внутри себя самой.



Отправить сообщение в редакцию