Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Самиздат

Многие советские бытовые предметы уже стали музейными экспонатами. Но иногда они по-прежнему живут у нас дома и хранят память о прошлом. Например, неизменный спутник интеллигента — пишущая машинка...

Портативную механиче­скую «Оптиму» производст­ва ГДР с мелким шрифтом купили до моего рождения, году в 1963‑м.

Машинка стояла возле пианино, прижавшись к его чёрному боку, и манила красотой. Она хранилась в футляре с блестящим замком, чёр­но‑белом, в мелкую то ли крапин­ку, то ли исчезающе‑мелкую клетку, до сих пор не могу определить, как платье на актрисе из заграничного фильма, чёрно‑белого, причём по­верхность была неровная, чёрные то ли клетки, то ли крапинки чуть вы­ступали, и по ним было так прият­но водить пальцами; машинка была оливковая, округлая, с изящно изо­гнутыми никелированными рыча­гами, тихо стрекотавшая, приятно пахшая, а при переводе каретки из­дававшая нежный звон — как маши­на из «Фантомаса», на которой катал­ся комиссар Жюв. В общем, это было самое совершенное творение из все­го, что я видела.

Иногда мне позволяли тыкать пальцами в тёмно‑зелёные блестя­щие клавиши, обычно вместе со взрослыми, но ча­ще машинку вы­нимали мама или папа, ставили на журнальный стол и работали (пись­менный стол поя­вился у нас гора­здо позже, уже на другой кварти­ре — довоенная конструкция, по­крытая плексигла­сом, который я од­нажды спалила вместе с реферативными журналами, отцов­ской халтурой из ВИНИТИ, — экс­периментальным путем проверяла, действительно ли каменный уголь горюч, поджигая его спичками).

Через несколько лет, уже в 1970‑е, один умелец в папином институте перепаял «Оптиме» шрифт с ком­пактного на стандартный. Умелец напортачил, часть литер была при­паяна криво, одна и вовсе верх нога­ми, к тому же из‑за слишком длин­ных рычагов не закрывалась верхняя крышка оливкового цвета. Машинку перестали убирать в футляр и дер­жали на столе, прикрывая тряпкой. В этот момент я (когда машинка бы­ла свободна) уже довольно уверенно печатала что попало. Родители по­ощряли, считая, что это верный ку­сок хлеба.

Вскоре у «Оптимы» отвалилась половина букв, отец отнёс её всё тому же умельцу, и тот перепаял шрифт на латинский. Предполага­лось, что кто‑то, видимо я, будет за­рабатывать перепечаткой текстов на иностранных языках.

Но при необходимости (а она слу­чалась редко; удивительно, но ведь писали ручкой на бумаге — и ниче­го) печатали каждый на своей ра­боте (какая‑нибудь «Москва» для этого везде находилась). «Оптима» в чёрно‑белом крапчатом футляре с блестящим замком поселилась под письменным столом.

Затем наступили новые времена, и без пишущей машинки в доме ста­ло не обойтись. Мало того, что попа­давший в дом самиздат требовалось размножать, в моей жизни наступил период перепечатывания гениаль­ных писательских рукописей.

И потому, увидев в комиссионном магазине на Шаболовке пишущую машинку «Рейнметалл», я долго не думала. Стоила она десять рублей, деньги у меня были, я работала и по­лучала зарплату. Купила и дотащила до дому, на метро, прижав к животу. Почему не взяла такси, не помню — да не нашла никакого такси, вероят­нее всего, они в те годы как‑то повы­велись.

Это была не какая‑нибудь порта­тивная машинка. Это была Маши­на — механическая, цельнометалли­ческая, тяжёлая, как танк, и как танк же устойчивая, с широкой кареткой. Каретка у неё ездила не с треском, а с молодецким посвистом и посту­ком, литеры гремели и давили бума­гу, а табулятор хитро прищёлкивал. Правда, чтобы нормально печатать, нужно было бить по клавишам очень резко и сильно — и я разработала мышцы рук не хуже, чем у пианиста.

Мощью и безотказностью Машина совершенно затмила портативную «Оптиму». У неё не отваливались ли­теры, она брала шесть копий. Иногда даже семь, если использовалась тон­кая прочная полупрозрачная бумага, которую почему‑то называли «пер­гамент»; не та пергаментная бумага, в которую заворачивали сыр и вет­чину, а листы А4 в пачках стандарт­ного размера; в середине 1980‑х про­давалась в магазине «Школьник» с этикеткой вроде «Для черновиков», однажды я вместе с ней урвала пап­ку свежей разноцветной копирки. После того, как появился матричный принтер, этот машинописный перга­мент долго использовали для заклей­ки рам: к принтеру он не подходил (к принтеру вообще подходила толь­ко специальная перфорированная бу­мага), а для окон отлично сгодился.

Несколько лет «Рейнметалл» слу­жил мне верой и правдой. Я воз­вращалась с работы, иногда что‑то быстро ела и закрывалась в комна­те с машинкой. Самиздат, тамиздат, чужие рукописи, потом как‑то неза­метно присоединились новости для информагентств, чужие статьи для газет и журналов — так мы с машин­кой и дожили до первого компью­тера.

Компьютер попался экзотический. Жизнь у него была тяжёлая, преры­вавшаяся периодами обмороков с по­терей памяти. Один из приступов амнезии угробил мой наполовину написанный диплом. Хорошо, что я помнила, что там было, и оставались черновики. Что бы я делала, если бы не Машина? Я дня за два в озверении чуть ли не сразу начисто напечатала этот проклятый диплом в двух экзем­плярах. И получилось лучше, чем в чуждой русской литературе програм­ме «Чирайтер». Единственная оказа­лась проблема: список литературы. Его нужно было оформлять по ГОСТу, а диплом обязательно просматривал преподаватель кафедры редактиро­вания, который эти самые ГОСТы разрабатывал. И пришлось перепеча­тывать две страницы раза три.

Обе механические машинки до сих пор живы. Я никому их не отдам: немецкие конструкции безотказны и будут работать, даже когда кончатся интернет и электричество. А бумага есть, копирка тоже, даже цветная.

Валерия Ахметьева

 



Отправить сообщение в редакцию