Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Личный взгляд в прошлое

О советском проекте, об особенностях эпохи и об исторической науке рассказывает Александр Безбородов, историк, политолог, архивист, ректор Российского государственного гуманитарного университета. Беседовал Алексей Пищулин.

Уважаемый Александр Бо­рисович, начать хотелось бы с вопроса о том, как ме­нялась оценка советского периода нашей истории, вообще проекта под названием «СССР». Ка­ких‑нибудь 35 – 40 лет назад, в сере­дине 1980‑х, жизнь страны оценива­лась в одних терминах и понятиях; затем наступили несколько десяти­летий переоценки, пристального и недоброжелательного разбора всех проблем и недостатков, которые имели место в советской истории. А сейчас у нас на глазах происхо­дит очередное смещение акцентов, люди выражают ностальгию по той эпохе и в разных формах мечтают в неё вернуться. Как бы вы оценили советский проект исходя из реалий сегодняшнего дня и что это за дистанция — в 100 лет? Позволяет ли она с какой‑то степенью объектив­ности судить об историческом пери­оде, об исторической эпохе?

Александр Безбородов: Советская эпоха — это феномен: чем больше и глубже его изучаешь, тем больше удивляешься. Любая тема, которая сохраняет актуальность в современ­ной России — экономика, культура, наука, — имеет определённое осно­вание в советском проекте. Многое говорит о том, что эти годы были прожиты нашей страной не напрасно. Это был потрясающий экспери­мент и одновременно уникальный исторический опыт, который даже сегодня многие готовы взять на вооружение. Неоднозначность этой эпохи, разность оценок, которую мы сегодня встречаем, лишь под­чёркивает тот факт, что многие её особенности, конкретные события отличались подлинным историче­ским величием. Для меня это совер­шенно бесспорно. Великая Октябрь­ская социалистическая революция, или Октябрьский переворот, как вы не назовите это сегодня — событие огромной исторической важности; как ни попытайтесь увести его на задний план, на исторические зад­ворки — ничего не получится! Без этого события совершенно невоз­можно понять последующие десяти­летия нашей страны, историю Вто­рой мировой войны, послевоенного восстановления и так далее.

Вот давайте попробуем пред­ставить себе: середина октября 1941 года, враг у ворот столицы. Мно­гие учреждения, как известно, эваку­ированы из Москвы в Куйбышев, бо­лее того, чиновничий, партийный аппарат устремился по определён­ному шоссе в определённую сторо­ну. В Москве началась паника, цир­кулируют пугающие слухи — многие полагают, что всё очень плохо кон­чится. У Сталина, конечно, была воз­можность улететь, уехать из Москвы. Он расхаживает по перрону вокзала и раздумывает, уезжать — не уезжать. Есть и самолёт, стоит в полной го­товности, не выключает двигатель; крутится пропеллер, час проходит за часом. Задумайтесь на секунду (я об­ращаюсь к нашим современникам): а если бы Сталин всё‑таки покинул Москву в тот момент? Наши союз­ники очень внимательно смотрели, что будет с Москвой, — британские союзники, американские союзники. Народ смотрел. В своё время, когда Юденич приближался к Петрограду, Владимир Ильич Ленин сел на по­езд — и уехал в Москву, и никто его за это не осуждает, он даже работу интересную в поезде написал. Но со Сталиным этого не произошло: он хорошо понимал, что будет со столи­цей, если он уедет (видимо, хорошо чувствовал страну, политическим чутьём обладал, имел определённые полководческие особенности). Для чего я об этом вспомнил? Осмысле­ние, казалось бы, мелких эпизодов советской эпохи возбуждает к ней дополнительный интерес, подчёр­кивает её многогранность.

В августе 1991 года имела место попытка государственного перево­рота в нашей стране, неудавшаяся. Многое об этих событиях мы знаем из уст Анатолия Черняева. По горя­чим следам событий, в первых чис­лах сентября 1991 года — это надо читать очень внимательно — Ана­толий Сергеевич написал: «18 авгу­ста 1991 года я увидел из окна, как к нам, к даче, подъехал кортеж... Гор­бачёв не давал такой команды, и за­явок подобных никто не писал; в голове сразу стали крутиться мыс­ли: что произошло — может быть, какая‑то авария или взрыв в одном из городов? Может быть, на Хмель­ницкой атомной станции (там очень плохо всё работало тогда)? Нет! Де­ло оказалось гораздо хуже». Представ­ляете? Так и сказал. Атомный взрыв по сравнению с тем, что приехали снимать шефа, — это ерунда! Хотите узнать про цену человеческой жиз­ни в ту эпоху — почитайте, поинте­ресуйтесь.

Встречаются и загадки. Есть, на­пример, свидетельства о том, что в 1974 году Николай Викторович Под­горный отправился в Париж, на по­хороны президента Франции Жоржа Помпиду. Траурное событие, слете­лись лидеры крупнейших стран — в том числе и Ричард Никсон. Свидетели описывают: к Никсо­ну никто не подходит. Только король Марокко его похлопал по спине или по плечу, как у них там водится, — и всё. Никсон как будто в изоляции. А к Подгорному все идут выразить своё почтение: за его спиной — Со­ветский Союз, он — советский пре­зидент и так далее. Вот и спичрай­теры после этого ломают голову: на ближайшей речи везде у нас один Леонид Ильич — может быть, это не­правильно? Может быть, и Николая Викторовича надо включить? А че­рез три года этот человек был снят со всех должностей, ушёл в полити­ческое небытие. Почему? Потому что пирамида же очень острая в конце, там только один человек может по­меститься.

Вот почему исследовательская компонента так нам важна, почему она так серьёзна.

Существует ещё феномен совет­ской культуры. Считаю, что наряду с советским спортом, с армией, с направлениями, где мы отличались воинской доблестью, культура так­же являлась каркасом советской системы. Музейные собрания, ху­дожественное творчество, архивы, которые формировались в тот пери­од, — это колоссальный культурный пласт, до конца ещё не освоенный в полном смысле слова. А фильмы той эпохи! Я, конечно, был ещё маль­чишкой, но уже тогда понял, что «Доживём до понедельника» — это на века! Блестящая игра артистов сценарий незаурядный, а какие ге­рои! Или «Адъютант его превосходи­тельства» — как вообще этот фильм мог попасть на экраны? Это же про белых! И ты это смотришь, а там ге­нерал белый, и он — человечный... Или «Семнадцать мгновений вес­ны»: советская цензура почему‑то пропускала и нацистскую форму, и белого генерала, и рассуждения учи­теля в «Доживём до понедельника» — там ещё сталинщиной попахивало, а всё это пропускали. Получается, это могло быть в советскую эпоху? Го­ворите, сплошной террор и тоталитаризм?

Мне приходилось писать о совет­ской культуре. Я обнаружил целую плеяду советских классиков — лю­дей, по‑настоящему одухотворённых, умевших писать: Шолохов, Фаде­ев, Тихонов и иные... Классиками в Союзе и рождались, и становились: изначально талантливые люди, без­условно, но потом их выращивали, поощряли — и в писательском деле, и в кинематографе. Хорошо извест­но, что партийные и политические вожди относились к этой сфере — к кино, к литературе и ко многим дру­гим направлениям, к балету, напри­мер, так же, как к учёным, — береж­но. Может быть, кто‑то и наберёт десяток откровенно бездарных про­изведений в советскую эпоху — но даже если многие из них прославля­ли «Цемент» или что‑то в таком духе, то старались это делать — мне всё‑та­ки всегда казалось — от души, не для проформы. Да, наверное, после XX съезда партии искренности, ве­ры в идею могло и поубавиться. Это серьёзнейший, фантастический со­вершенно излом, в первую очередь для таких тонко чувствующих ма­терию людей, как писатели, кино­режиссёры и многие‑многие другие. Для меня очень значим в этом отно­шении кинофильм «Весна на Зареч­ной улице» — их было немного таких, они появились сразу после смерти Сталина. Впервые после смерти во­ждя была попытка — удавшаяся по­пытка — показать живых людей! Помните эпизод: учительница сто­ит, в класс ломятся ученики, а она наедине с этим учеником великовоз­растным? Это же ужас! На глазах у класса, это же позор. Ну что это? Это ведь уже не «Свинарка и пастух», это совсем другая эпоха.

. Александр Борисович, знаю, что у вас бывают и формальные, и не­формальные контакты со студента­ми. По вашему опыту, что они знают и — что важнее — что они понимают о советской эпохе? Есть ли у них ка­кой‑то образ этого времени? Для нас с вами это часть жизни, а для них?

Александр Безбородов: Наиболее ярко и с наибольшим интересом се­годняшний студент изучает страни­цы военных действий — с 1917 по 1991 год: эпоху Гражданской войны, до этого — Первой мировой войны, локальных и не очень конфликтов — и на КВЖД, и с японцами. Препода­ватели обращают особое внимание на эти конфликты, на то, что связа­но с боевыми действиями. Апогей не снижающегося интереса — это Вто­рая мировая, Великая Отечественная война. Вторую половину ХХ века, на­пример Афганистан, изучать слож­нее: много закрытых материалов. К периоду советско‑чехословацких от­ношений 1968 года тоже большой ин­терес, сейчас можно довольно много прочитать по этой теме.

Большой интерес к тому, что есть в архивах. Сегодня их рассекречи­вают более охотно, интерес изучать подлинные документы у молодёжи колоссальный. И у нас, на кафедре истории России новейшего време­ни, и на других кафедрах есть пле­яда учёных, великолепно знающих этот период. Отсюда и интерес у сту­дентов!

Второе — это изучение советской культуры, и легальной, и нелегаль­ной. И официоз, и андеграунд. Это в основном девушки любят: кандидат­ские диссертации есть, которые вы­растают из студенческих увлечений, из магистерских и бакалаврских ис­следований. И у нас есть препода­ватели в РГГУ, которые могли бы этим руководить, — не только исто­рики, между прочим, но и факультет истории искусства, музеологи нам серьёзно помогают.

И третье — это советская внешняя политика. Здесь уже легче изучать и афганские события, и всё, что бы­ло связано с событиями 1968 года вокруг Чехословакии и СССР. Ко­нечно, ответственный период — 1939 – 1941 годы. Внешняя политика 1920‑х годов — огромная тема: наши отношения с Китаем в то время — ак­туальная тема.

Ну, а четвёртое, пятое, шестое — всё остальное.

. Не могу отказать себе в удоволь­ствии и не спросить о впечатлениях не учёного, а молодого человека, ко­торый тогда жил: какие у вас от Со­ветского Союза остались воспоми­нание на кончиках пальцев — вкус, цвет, запахи, может быть, что‑то тактильное?

Александр Безбородов: Наверное, даже правильнее будет сказать — на кончиках чувств. Я долгое время ра­ботал в комсомольской организа­ции, в партийной организации тоже, прежде чем стать директором Исто­рико‑архивного института; проходил эти ступени, во многом необходимые тогда. Но если говорить совершенно откровенно, то в тот период наряду с ответственностью (большая была и очень жёсткая дисциплина, разбо­ры полётов устраивались после меро­приятий и так далее) чувство страха имело место — чтобы не провалиться на этой работе и чтобы у тебя комсо­мольцы не потеряли комсомольский билет, чтобы ты не пропустил откры­тие памятника, куда ты должен был идти со своими студентами: этих студентов должно быть 100, а не 99 (если 99, 98 — уже надо рассказывать почему)... Эта жёсткость воспитыва­ла определённое чувство. Но это моя специфическая судьба.

Не могу сказать, что жизнь моя была привольной, что в кино ходи­ли или прочее — было и это, но не слишком часто. С друзьями я, мо­жет, общался, но гораздо больше бы­ло официоза. Я остался тут, в Исто­рико‑архивном институте, потом в Российском государственном гума­нитарном университете. Но были и другие предложения, которые были отклонены мною, — значит, не очень мне эта жизнь была приятна в спе­цифическом, скованном, состоянии: приглашали и в партийный комитет районного уровня: я там поработал на общественных началах, в течение месяца каждый день занимался од­ним и тем же.

Ещё запомнил один момент. В 1977 году я окончил Историко‑ар­хивный институт, хорошо учил­ся, занимался общественной рабо­той — и вдруг оказался в списках на распределение своего направле­ния — Историко‑архивного институ­та — на первом месте! За два месяца до распределения я познакомился с людьми, которые очень хотели, что­бы я пришёл работать в Музей Лени­на, — Музей Ленина работал тогда на правах сектора отдела пропаганды ЦК КПСС, это высокий номенклатур­ный уровень. Мне мои родственни­ки говорят: «О чём тут думать, что у тебя с головой — конечно, иди!» Зна­ющие люди подсказывают: «Будут два костюма новых каждый год, зарплата высокая!»

1977 год. Январь. И уже я прошёл медосмотр — на Кутузовском про­спекте, поликлиника № 1, потряса­ющее оборудование! Что запомнил — так это их оборудование. Всё прошёл. И последний этап — собеседование в ЦК КПСС, в отделе пропаганды — завсектором даёт будущим лекторам путёвку в жизнь. Потом будут раз­ные должности, но начинать надо с лектора. И вот я подхожу в условлен­ное время, пришёл заранее; стоит часовой — я этот переулок и это место помню даже сейчас. Показываю паспорт. А он мне говорит: «А вас в списке нет!» «Как же нет? Меня же вызвали на собеседование!» Так мож­но и инфаркт получить — в 20 лет. И тут образовалась пауза, в которую я понял, что если ты вот такие пау­зы не научишься держать, ты сдох­нешь очень быстро. Он выдержал эту паузу. И сжалился: «Ну вот же теле­фон есть — позвоните». Я дрожащей рукой взял телефон. На том конце удивляются: «А что, не написали? Сейчас напишем».

Я прошёл в назначенный каби­нет; сидит небольшой лысый, уже немолодой человек, расспрашива­ет: жизнь, семья, всё остальное (на­до было семью обязательно иметь). Спросил: «А какие работы Ленина вы читали вчера?» Читал, говорю, «Ещё раз о профсоюзах, о текущем момен­те и об ошибках товарища Троцкого». Как он подпрыгнул! Как начал бегать, размахивать руками! «Какой такой „товарищ Троцкий!“ Да вы понимаете, куда идёте?» Я думаю: трындец, не повезло уже на входе. Он продолжал орать, безобразно орать. Поорал, по­ругал, потом успокоился. Я ушёл. Че­рез какое‑то время мне позвонили и сказали: всё нормально, вы прошли. И я отказался. Мне говорят: «Это очень плохо». А мне тут в аспиран­туру предложили. И я понял, что это «очень плохо» в данном случае — это «очень хорошо». Был сделан выбор в пользу науки, в пользу преподава­тельского труда.

Знаете, мой папа был правоверным коммунистом, он работал на серьёзных должностях в системе Гостелерадио — занимал ответственные посты, за границей проводил мно­го времени, был органично вписан в советскую систему. Они работа­ли на всю Латинскую Америку, та­кое действо разворачивали... А по­том они стали почти нищими. Когда он был уже на пенсии и получал гро­ши, я говорю: «Давай я тебе помо­гу». «Да нет, — говорит, — не надо, я тебя только об одном прошу: пока я жив, подписывай меня на газету „Правда“!»

Это то, что надо знать о советской эпохе и людях, живших тогда.



Отправить сообщение в редакцию