Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

Бродячая собака и наши в Питере

Ясным сентябрьским утром мы приехали в Петербург. Мы — сотрудники журнала «Мир Музея» Ксения Сергазина, Алексей Ковалёв, Ирина Новосёлова, Валерия Ахметьева и Дарья Сабинина. Мы хотели найти поэзию — и нашли её: главное — правильно сформулировать вопрос к Петербургу.

В утренний час из всех наме­ченных нами мест оказалась открыта только «Бродячая со­бака». Запустения там не чув­ствовалось: шла уборка, велись при­готовления к вечернему действу — в «Бродячей собаке» жива традиция литературно‑музыкальных вечеров, поэтических чтений и театральных постановок — не зря в зале, куда мож­но попасть, только преодолев длин­ную анфиладу, бережно воссоздали сцену с красным занавесом, на кото­ром изображена весёлая псина. А все стены артистического кафе увеша­ны портретами поэтов — завсегдата­ев «Собаки», их фотографиями, рас­сказами об удивительных событиях, случившихся в этом подвале больше 100 лет назад, афишами и разными диковинами. На большом телеэкра­не транслировался документальный фильм с рассказом об истории это­го места, столы, вокруг которых рас­ставлены старинные венские стулья, как и когда‑то, были покрыты цве­тастыми платками, а стены и чуть ли не потолок одного из коридоров, соединяющих залы кафе, оказались почти сплошь покрыты автографа­ми знаменитых гостей «Бродячей со­баки» последних 30 лет — кто только не оставил там добрые пожелания...

Мы вышли из «Бродячей собаки» и погуляли вокруг Дома Зингера в надежде хоть одним глазком посмотреть на бывшую редакцию «Детгиза». Увы, сейчас попасть внутрь здания невозможно, но в фойе нас ненадол­го пустили.

А затем — затем осенний Петер­бург привёл нас в Фонтанный Дом. И там, во дворе, нас сразу встретила поэзия — выставка «Иосиф Бродский. „Сохрани мою тень“». Выставка похо­жа на археологический раскоп, толь­ко вместо черепков и костей, полуза­несённые песками времени, в стене проявляются то коммунальная кух­ня, то стол с пишущей машинкой и непременной изогнутой лампой, а то вдруг — присыпанные песком не метафорическим, а настоящим фирменные джинсы (кто из не жив­ших в то время поймет всю прелесть этого выражения?). И над стеной, от­куда‑то сверху — то музыка, то тихий голос, читающий стихи. В кустах стоит не рояль, но старое пианино, и любой желающий может исполнить любимую мелодию. На самих кустах посреди желтеющих листьев раз­вешены машинописные листки из дневников Бродского. Сама же сте­на почти доверху исписана разными почерками — стихотворными цита­тами. Бродский, Ахматова, Мандель­штам, Блок, Белый — и вдруг Гребен­щиков, Цой, Борзыкин... А следом цитаты из рэперов, вирши собствен­ного сочинения. Поэзия пробивает­ся сквозь забвение — «наскальную роспись» можно и так понять.

От Ленинграда 1960‑х – 1970‑х к главному входу в музей Ахматовой ведёт цепочка слов. Дверь открыва­ется на «Лестницу Бродского» — ра­нее она называлась служебной. Её стены оформлены в стальном цвете, поверх него в одну строчку змеится стихотворение «Натюрморт». Если двигаться вдоль этой строчки, как по путеводной нити, то на треть­ем этаже попадаешь на постоянную экспозицию «Иосиф Бродский. На­тюрморт».

Посредине просторной комнаты составлен натюрморт из самых неожиданных предметов: диван, шка­фы, лампы, плащ, руль от «Мерсе­деса», на котором ездил Бродский, пишущие машинки, игрушки и мно­жество других вещей. И над этим странным натюрмортом плывёт глу­хой голос поэта, читающего своё сти­хотворение. Звучащее слово здесь — неотъемлемая часть экспозиции.

Голоса живут и в Музее Ахмато­вой — в квартире 44, где Анна Андре­евна прожила 30 лет. Между комнат с диванами и шкафами, сундука­ми, в которых собраны трогатель­ные обломки эпохи вроде валенка, театральной сумочки и чужих пи­сем, в интерактивной экспозиции, где под руками зрителей в букваль­ном смысле всплывают отрывки из воспоминаний, писем и поэм, мож­но приложить ухо к заслонке печки и услышать тихие разговоры и, глав­ное, голос поэта, читающего свои стихи.

Похожий принцип реализован и в крошечной экспозиции, посвящён­ной Николаю Гумилёву, — «По ли­нии наибольшего сопротивления», работающей сейчас в филиале музея Анны Ахматовой в Фонтанном До­ме — Музее Льва Гумилёва. Достаточ­но в буквальном смысле приподнять завесу напечатанных слов — и вот перед нами Африка, Царское Село, Ленинград, Кронштадт: мемориаль­ные предметы, фотографии более чем вековой давности, исторические документы...

Мы побывали и в Доме Набо­кова на Большой Морской, 47, где, вновь открыли Набокова‑поэта, и посетили издательство «Вита Но­ва», где смогли прикоснуться к уни­кальным предметам, хранящимся в коллекции будущего музея Хармса и ОБЭРИУ. Словом, поэзия встреча­лась нам повсюду. Ведь этот город всегда показывает именно то, что в нём ищут. o

Санкт-Петербург– Москва

 



Отправить сообщение в редакцию