Самое интересное в мире музеев с 1931 года.

«Люди, которые пишут прозаические тексты, - одиноки»

В Коктебеле, в Доме‑музее М. А. Волошина состоялась очеред­ная встреча «Музея для чита­ющих» — на этот раз в рамках XX Международного научно‑твор­ческого симпозиума «Волошин­ский сентябрь». С прозаиком и режиссёром‑документалистом Максимом Гуреевым беседова­ли модератор проекта, главный редактор журнала «Мир Музея» Алексей Пищулин и редактор журнала Валерия Ахметьева.

Алексей Пищулин: Мы нахо­димся в Коктебеле. Каким он был, когда вы увидели его впервые?

Максим Гуреев: На одном из откры­тий Волошинского фестиваля я ска­зал, что от того Коктебеля остался только забор вокруг музея. Был боль­шой литфондовский парк. Сердцем Коктебеля всегда был дом Волоши­на, с момента, как он был построен. Посёлок довольно быстро заканчи­вался: был залив, турбаза «Примо­рье» — и, собственно, всё. Дальше был кемпинг с палатками, маши­нами и собаками, речка, и дальше ничего уже не было... Ещё детский санаторий «Полёт» Министерст­ва обороны, который находился на территории виллы семейства Юнге. В музее сидела почтенная пожилая женщина. Все говорили: «Это вдова». Я не понимал, был тёмный, сколько мне было лет? Второй класс.

. А когда в вашей жизни возник литературный Коктебель? Такой, ка­кой мы знаем по байкам, рассказам, преданиям. Вы были частью этого Коктебеля?

Максим Гуреев: Я не вполне чело­век литературной тусовки, мало ко­го знаю. Я не очень люблю всё это. У меня своя история, я в Коктебе­ле сам с собой. Но когда тут случа­ются хорошие люди, а если они по совместительству еще и литерато­ры — здорово. Не литераторы — то­же хорошо...

. У меня сложилось впечатление, что Коктебель значит для вас гораздо больше, чем просто место, куда приезжал с родителями...

Максим Гуреев: В любом случае все такие вещи идут из детства. Страхи, любови, нелюбови и прочее. Кокте­бель в этом смысле иногда астраль­ное место. Я довольно долго не ездил

в Коктебель. Так он мне снился, при­чём в каких‑то странных формах: я понимал, что это он, но в то же вре­мя это был не он. Когда я с кем‑то бываю в Коктебеле, начинаю взахлёб рассказывать: «Вот эта часть набе­режной...» На меня смотрят и не ви­дят эту часть набережной. Запах, ко­торый исходит из этой части парка... Многие вещи для меня здесь проис­ходят по‑прежнему.

. Что мы любим в тех местах, кото­рые любим?

Максим Гуреев: Я не хочу сказать, что мы любим свои воспоминания или себя, это слишком пошло. Мы любим странные состояния. Как го­ворит Саша Соколов, главное — со­стояние. И в кино главное не сюжет, не герои, главное — состояние. Тар­ковский, кстати — мастер состояний. Здесь для меня такое место, невзи­рая ни на что.

. Какую роль в работе писателя иг­рает общение? Правильно ли гово­рить, что писательство требует оди­ночества, уединения, отключения, выключения из тусовки или оно в та­кой же степени требует общения? Где брать порох писательский? Он рождается в общении с людьми, кото­рые привыкли что‑то формулировать, или это совершенно необязательно?

Максим Гуреев: Ни с кем общаться мне не нужно. Битов тоже так счи­тал. Всё, что ты пишешь, ты из се­бя вынимаешь. На мой взгляд, такое вынимание из себя невозможно в тусовочной обстановке. Как это де­лать, я просто не понимаю. Навер­ное, для поэтов это немного другая история, другое устройство текста, другие формат и энергетика. Им это нужно: читать свои стихи друг другу, отчасти заводить — это спорт. Люди, которые пишут прозаические тек­сты, — одиноки.

Это во‑первых. Во‑вторых, в ны­нешние времена писателя, литерато­ра воспринимают как раскрученную медийно‑активную персону. Но ведь это к литературе не имеет никако­го отношения. Давайте определим­ся, чем мы будем заниматься. Медиа или литературой? Если литературой, давайте ей и заниматься. Если вы хо­тите и тем и тем — ну, так не бывает.

. Писательство — удовольствие или тяжёлое занятие, как сказали в одном фильме, «как выдавливание нарыва»?

Максим Гуреев: Конечно, это рабо­та. У меня есть графики, планы, я должен это делать, но если нет — то и нет. Надо работать, но заставлять себя, насиловать, работать над сло­вом, как нас учили классики, шли­фовать, «сегодня написал стихотво­рение о любви — закрыл тему» — вот этого нет. Хотя я знаю литераторов, которые именно так и работают.

. Какие из написанных к сегодняш­нему дню книг дались легко, а какие писались труднее?

Максим Гуреев: В книжной серии издательства «АСТ» «Эпоха великих людей» вышли мои книги о Тарков­ских, Бродском и Булате Окуджа­ве. Окуджава стал для меня самым тяжёлым персонажем, а книги о Дмитрии Александровиче Пригове и Уточкине были самыми воздуш­ными. У меня есть не только ЖЗЛ, 1 но и книги прозы. Вот сейчас долж­на выйти ещё одна книга — сборник повестей и рассказов, одна из повес­тей вошла в короткий список «Ясной Поляны».

. Пользуясь случаем, хочу расска­зать интересную историю. В 1993 или 1994 году я делал фильм, где снимал Окуджаву. А рассказчиком в кадре у меня был другой замечатель­ный человек — Эльдар Рязанов. Они беседовали. И их разговор показал, что Окуджава, такой поэтичный, та­кой необыкновенный — чрезвычай­но простодушный человек. Может

быть, в этом и была некоторая труд­ность работы с его биографией?

Максим Гуреев: Не будем затевать дискуссию, но он не был просто­душным человеком. Это шестиде­сятнический миф, что Булат — это робкий человек с гитарой, который вышел к людям и поёт перед ними. Он человек, создавший собственный миф, и именно по этой причине лич­ность его совершенно закрыта. Нет его дневников, почти нет воспоми­наний о нём. Есть некоторые воспо­минания друзей — о том, как он поёт песни. Это поверхность, а в глубине там всё очень непросто.

. Валерия Ахметьева: А про прозу, которая не про героев?

Максим Гуреев: По идее, с неё все началось. В 1989 году я пришёл в Литинститут вольнослушателем в семинар Битова, читал там свои рассказы — так обычно проходят се­минары. А между первой посылкой рукописи в журнал и публикацией прошло десять лет. Десять лет посы­лал написанное в журналы и полу­чал вежливые ответы. А в 1997 году я в очередной раз принёс рукопись — и вдруг её опубликовали. Первая моя публикация была в журнале «Ок­тябрь», повесть «Калугадва». И почти параллельно случилась публикация в «Дружбе народов», в 1998 году, когда Александр Луарсабович Эбаноидзе туда пришёл главным редактором.

. Потом вы перешли на книги о знаменитостях, и популярность пи­сателя Гуреева скакнула вверх.

Максим Гуреев: С этими книгами всё просто. Почему я за них взял­ся? Денег не было. Я позвонил одно­му знакомому и спросил, нет ли в «АСТ» какой‑нибудь работёнки? Он ответил, что есть, и спросил: «Вот Альберт Эйнштейн, ты как?» Я подумал и решил, что от этого предло­жения не надо отказываться. Так с Эйнштейна и началось.

. Вопрос из зала: У вас выходят серьёзные толстые книги, практи­чески по книге в год. Как это полу­чается?

Максим Гуреев: Это вопрос выска­зывания. Если есть внутренняя энер­гетика осуществить это высказыва­ние — ты можешь днём спать, хорошо питаться, заниматься спортом, вы­пивать, ездить на море, но всё рав­но высказывание это сделаешь. Если высказывания нет — ты можешь не спать, сидеть, что‑то делать... но нет, сказать‑то не о чём. А когда есть что сказать, всё складывается.

Более того, упомянутое выше кино. Для меня, честно говоря, нет боль­шой разницы между производством картины и написанием книги. Прав­да, в кино больше всяких техниче­ских привходящих, ясное дело. Но в любом случае это высказывание. Я не вполне не понимаю, когда некоторые писатели, даже некоторые извест­ные писатели, начинают рассказы­вать, как они строят текст, какие‑то пазлы раскладывают, арка героя, ка­кие‑то сюжеты... Какие сюжеты?

. Валерия Ахметьева: Один мой знакомый литератор писал тексты для того, чтобы разобраться, как что‑то работает. Это похоже на вас?

Максим Гуреев: В общем, да. Как го­варивал покойный Михаил Михай­лович Рощин, «прежде чем садиться писать, надо много и сильно думать». Это работа мысли, а мысль требу­ет разбираться. Вот это и есть те­ма высказывания. Как говорил Битов, каждый текст — это поступок. Это поступок, его надо сделать. Нет по­ступка — нет и текста, хотя там мо­жет быть 50 авторских листов и это может называться «роман‑эпопея», «роман‑предупреждение» и так далее.

. Алексей Пищулин: Максим, вы находитесь внутри литературного процесса. Как вам кажется, больной скорее жив, чем мёртв, или наобо­рот? Как вы оцениваете его статус?

Максим Гуреев: Россия — литерату­роцентричная страна, это все пони­мают. Как говорил Битов, у нас нет ничего русского, кроме языка. Рус­ская литература всегда была, есть, будет. Она — всегда. Глупо говорить, что литература умирает, умирает ро­ман, побеждает интернет... Это всё ерунда. Понятно, что формат рома­на будет меняться, не напишут гон­чаровские тексты или платоновские тексты, будут другие, тем более что Гончаров уже был. Смешно: сейчас ряд современных писателей работа­ет в формате совписов 1970‑х годов. Но мы всё это уже читали...

Эта структура устраивает себя са­ма, и всё крупное и жизнеспособное всё равно будет жить и развиваться. А поскольку всё это завязано на рус­ский язык, который является само­обновляющимся, так и здесь то же самое. Недавние топовые писатели уже забыты. Что‑то остаётся — филь­трация‑то идёт. Скажем, Андрей Платонов прожил тяжёлую жизнь, но ни у кого сейчас не повернётся язык сказать, что Платонов — неиз­вестный писатель и что его жизнь за­гнала по шляпку в доску. Всё равно в конечном итоге он всех победил. Он победил время. Самое главное для литературы — вопрос времени. И если ставить глобальные задачи, то главное — победить время. Кому‑то удаётся, как Платонову, кому‑то нет.

„Как главный редактор журнала «Мир музея», не могу не затронуть интересующую меня тему. Как‑то мо­лодой корреспондент на одном теле­канале бодро начал репортаж из му­зея такими словами: «Всем известно, что музей — это отстой, тоска...» Можно ли сказать, что музей что‑то вам давал, даёт, находите ли вы для себя что‑то интересное при посеще­нии музеев и если да, то что?

Максим Гуреев: В годы юности я по-сещал в Пушкинском музее Клуб юных искусствоведов. И тогда я обо­шёл все московские музеи.

Вообще я своеобразно хожу по му­зеям. Люди приходят в музей и очень долго переходят от одного экспоната к другому. Нет, это мне неинтерес­но. Ловишь состояние музея — му­зея‑квартиры, например, усадьбы, картинной галереи — и вот это со­стояние я нахожу. Но прошли годы... Может, я в детстве переел? Сейчас музеи меня немного утомляют. Я больше полюбил разного рода вы­ставки современного искусства — просто для хорошего настроения. Вот Дмитрий Александрович При­гов выставлял экскаватор. И люди так вдумчиво всматривались. А я хо­дил с маленьким сыном, и мы с ним просто хохотали. Я сейчас это очень люблю, а классические музеи стало тяжеловато, но, может, пройдёт.

„Вопрос из зала: Андрей Кончаловский в начале своей деятель­ности снимал непрофессионалов в фильме «Ася Клячина», недавно снял фильм «Почтальон». Получа­ется, он хочет подсмотреть жизнь. То есть жизнь для него важнее искусства?

Андрей Кончаловский — несомненно, очень сильный талантливый режис­сёр, очень умный. Я думаю, использо­вание непрофессиональных актёров связано вот с чем. Актёр, по крайней мере с точки зрения серьёзного ки­норежиссёра, должен быть доведён до состояния отсутствия — его нет. И с непрофессиональным человеком это сделать много легче. Профессио­нальный актёр — это определённые штампы, это школа, это вещи, кото­рые так или иначе вылезают на пло­щадке. И есть режиссёры, которые это никогда не позволят, не разрешат. Они не хотят тратить свои энергию и время на выколачивание из актёров того, что они получили во ВГИКе, в «Щепке», «Щуке», МХАТе и прочем. Вот обычные люди: я их закручу — и они сделают то, что мне надо. А «Почтальон» — очень хорошее кино.

„Алексей Пищулин: А что интерес­ного в кино в сравнении с литерату­рой? В чем специфический кайф то­го и другого?

Максим Гуреев: Я буду говорить о документальном кино, об игровом не хочу, чтобы не портить никому настроение. Документальное кино мне нравится, и для писателя оно хорошо и интересно. Настоящее до­кументальное кино — это жизнь, это люди. Как говорил великий фото­граф Роберт Каппа, «если твоя фото­графия недостаточна хороша, значит, ты недостаточно близко подошёл». Надо близко подходить.

„Причём люди непридуманные.

Максим Гуреев: Именно. Неприду­манные люди, непридуманные ситу­ации. Как можно написать сценарий документального фильма? Вы же не знаете, что будет.

„Кстати, то же встречается и в ли­тературе.

Максим Гуреев: О да. Когда начина­ют пересказывать роман — что в от­вет сказать? До свидания. Две вещи я не люблю: когда начинают переска­зывать содержание своего романа и когда читают текст, который начи­нается длиннющим диалогом.

„Валерия Ахметьева: Упражне­ния нужны, что называется, «ни дня без строчки»?

Максим Гуреев: Да, но при этом хо­рошо бы знать русскую грамматику.

„Алексей Пищулин: Остаётся ли за рамками написанной книги что‑то, что ещё хочется сказать, что не полу­чилось, или даже не нужно говорить внутри книги?

Максим Гуреев: Нет. Это полное вы­сказывание. Разговор закончен. Бо­лее того, скажу ужасную вещь: когда проходит время, я начинаю забывать, о чём там, и когда предлагают пого­ворить о какой‑то книге, мне нужна пауза, чтобы вспомнить. Происхо­дит компрессия. Это не будет пере­делываться, там всё так, как есть. Когда говорят: «Я хотел ещё напи­сать о том‑то», — значит, ты не напи­сал. «Я снял фильм, но не снял это и это», — значит, ты его не снял.

Крым - Москва

 



Отправить сообщение в редакцию